Чтение онлайн

В первом своем утверждении Сталин был не очень точен: не желая, по-видимому, напоминать о том, что к 1941 году Словакия, Венгрия, Румыния, Хорватия, даже Болгария и т. д. фактически влились в Третий рейх, он сказал только о "враждебности" их тогдашних правительств. Но его "оправдание" политики СССР, стремившегося "добиться" наличия в этих странах "лояльных" правительств (для чего, в сущности, был необходим определенный "контроль" над этими странами), являлось всецело обоснованным и вполне естественным,хотя сегодня множество авторов твердит обратное.

Ведь того же самого добивались тогда США! Так, служивший в американской разведке с 1941 года и ставший позднее одним из заместителей директора ЦРУ Рэй Клайн с не лишенной наглости откровенностью рассказал в своем - отчасти мемуарном - сочинении о том, как, начиная с 1947 года, США предпринимали разнообразные меры для того, чтобы в Италии не пришла к власти коммунистическая партия, пользовавшаяся тогда поддержкой широчайших слоев итальянского населения.

Вот приведенные Клайном цитаты из тогдашних американских документов: "США никогда не поддержат запрос об экономической помощи Италии (она находилась тогда в тяжелейшем положении, ярко воссозданном в получивших всемирную известность "неореалистических" итальянских кинофильмах.- В. К.), если в правительстве ее будут партии, враждебные Соединенным Штатам... Если коммунисты выиграют... на выборах, то вся совокупность наших позиций в Средиземноморье, так же как и, возможно, во всей Западной Европе, будет подорвана"31. И "ЦРУ занялось и доставкой денег, и оказанием различного рода технической помощи, необходимой для победы на выборах". Было предписано "начать психологическую войну" (с. 166), но не обошлось и без "поставок довольно хилым вооруженным силам Италии оружия и амуниции, а также оказания им технического содействия" (с. 164).

При этом необходимо учитывать, что Италию отделял от США Атлантический океан, а ряд восточноевропейских стран непосредственно граничили с СССР! Поэтому "контроль" США имел гораздо меньшее "оправдание", чем аналогичные действия СССР...

Принципиально иная проблема - фактическое вовлечение восточноевропейских стран в политико-экономическую систему СССР - то есть, в конечном счете, в геополитические границы России-Евразии, что представляло собой, строго говоря, бесперспективное дело. Весьма показательно, что ранее, в 1939 году, Сталин, возвратив в состав СССР Западные Украину и Белоруссию, отказался присоединить к нему собственно польские земли, хотя Германия, захватив западные территории Польши, предлагала установить границу с СССР по Висле.

Однако после великой Победы, которая даже в глазах Михаила Пришвина ранее крайне или хотя бы весьма критически относившегося к происходившему в стране - представала как победа социалистического строя, Сталин уверовал, что можно и должно создать растущий во все стороны "лагерь социализма", который будет теснить "лагерь капитализма". И это отнюдь не было его личным убеждением (хотя ныне "экспансия" СССР в Восточную Европу толкуется обычно как выражение субъективного сталинского произвола).

Выше цитировалось письмо Александра Солженицына, отправленное с границы Восточной Пруссии,- письмо, в котором с явным удовлетворением говорилось, что армия находится на границе "войны отечественной и войны революционной" - то есть войны, призванной распространить социализм-коммунизм на Запад, включая и саму Германию. И эту настроенность разделяли тогда с Солженицыным множество людей в СССР (о чем ниже), хотя ныне ее пытаются свести к личному экспансионизму Сталина.

Может, впрочем, показаться нелогичным, необоснованным тогдашнее (1944-1945 годов) резко критическое отношение Солженицына к Сталину, который ведь уже тогда, без сомнения, предусматривал продвижение социализма на Запад,- пусть и не в тех масштабах, о которых мечтал в то время "революционно" и "коминтерновски" настроенный Солженицын. Однако Сталин, планируя распространение социализма на страны Восточной Европы, не имел в виду каких-либо революций в этих странах; переход власти к тамошним партиям коммунистического характера представлял собой своего рода дворцовые перевороты, опиравшиеся на дислоцированные в этих странах войска СССР.

Ныне, после ликвидации восточноевропейского "соцлагеря", новые правители этих стран открыто и часто с негодованием высказывают убеждение, что их страны были безосновательно "вырваны" на полвека из Европы, к которой они извечно принадлежали,- и это, надо признать, геополитическая истина,- хотя, вместе с тем, нельзя отрицать, что эти страны - своего рода "окраина" Европы, и они никогда не имели в ней того статуса, который присущ основным европейским государствам. Тем не менее они, если прибегнуть к "недипломатическому" языку, всегда предпочитали быть "задним двором" Европы, нежели "передним крыльцом" Евразии-России,- это ясно, например, из истории Польши в прошлом столетии (отмечу, что мне не раз довелось убедиться в этом предпочтении еще в 1960-х годах, когда я часто и тесно общался со многими литераторами восточноевропейских стран, а в конце 1980-х годов я прямо сказал об этом в своих интервью польской и чехословацкой газетам).

Как уже отмечено, создание "соцлагеря" из стран Восточной Европы подразумевало не "революционные" акции в этих странах, а переход их под эгиду государственной мощи победоносного СССР. Вопреки цитированным словам Солженицына, эта мощь, двигаясь на запад от границы СССР, несла в себе вовсе не "революционность", а, напротив, определенный "консерватизм", что, в частности, выразилось в возрождении (разумеется, частичном и переосмысленном) наследия российского славянофильства ХIХ века. Уже во время войны начал издаваться популярный журнал "Славяне", а вскоре после Победы был восстановлен Институт славяноведения Академии Наук; и в журнале, и в Институте так или иначе оживала славянофильская традиция. Ведь большинство стран и тем более народов, которые вошли в "соцлагерь", были славянскими и потому будто бы естественно тяготели к славянским народам СССР, составлявшим преобладающую часть его населения.

Между тем "племенная" концепция русских славянофилов прошлого столетия была заведомо поверхностной; более глубокая и более масштабная мысль Константина Леонтьева убедительно опровергла славянофильскую программу. Еще в 1873 году он писал, что "для России завоевание или вообще присоединение других славян было бы роковым часом ее разложения и государственной гибели*. Если одна Польша, вдобавок разделенная на три части**, стоила России столько забот и крови, то что же бы произвели пять-шесть Польш?"32 (курсив самого К. Н. Леонтьева). В "соцлагере" оказался десяток западно- и южнославянских народов общей численностью более 60 млн. человек (к 1990 году - более 80 млн.), а также более 40 млн. (к 1990-му - около 60 млн.) немцев, румын, албанцев, венгров (то есть к 1990 году - только в два раза меньше, чем население СССР)...

Геополитическая "несовместимость" с так или иначе присоединяемыми к СССР европейскими (пусть и восточными) странами со всей ясностью выразилась в том, что уже в июне 1948 года происходит весьма резкий разрыв СССР с Югославией,- хотя, казалось бы, она была наиболее близким союзником (в частности, именно Белград в 1947 году был избран в качестве местопребывания Коминформа!). В 1953-м разразилось восстание в Восточном Берлине, в 1956-м - в Польше и с особенной силой в Венгрии.

Все это в течение долгого времени объясняли происками "буржуазных" элементов и подстрекательством империалистического Запада. Отчасти такое мнение не лишено оснований, но показательно, что первый конфликт был с коммунистической властью Югославии, второй начали берлинские рабочие, третий и четвертый были порождены расколом внутри "рабочих" партий и т. д.

Ныне, как уже сказано, полувековой период в истории восточноевропейских стран определяют как искусственную "вырванность" их из Европы, и рядом с этим геополитическим толкованием чисто политические и экономические объяснения предстают в качестве второстепенных и имеющих относительное значение.

Правда, геополитическая подоснова конфликтов между СССР и восточноевропейскими странами стала очевидной только через много лет. Первоначально эти конфликты нередко осознавались в узкополитическом плане: СССР представал как воплощение "консерватизма", даже "реакционности", а те или иные из восточноевропейских стран - как носители "прогрессивности" и прямой "революционности". Так, известный югославский деятель Милован Джилас (позднее ставший антикоммунистом) в своих воспоминаниях "Беседы со Сталиным" поведал о том, что он "был прямо потрясен и оглушен" сталинской речью, обращенной в начале 1945 года к югославской правительственной делегации: "Он (Сталин.- В. К.) мало или вовсе ничего не говорил о партиях, о коммунизме, о марксизме, но очень много о славянах, о народах, о связях русских с южными славянами..."33

В силу недостаточной осведомленности и под воздействием тенденциозных мнений многие авторы и сегодня истолковывают ситуацию в послевоенной Восточной Европе явно неправильно: СССР преподносится в качестве носителя революционно-коммунистической тенденции, а та же Югославия либерально-демократической. Между тем не так давно были изучены сохранившиеся в архиве отчеты о состоявшемся в конце сентября 1947 года совещании Коминформа, из которых стало очевидным следующее:

"Особенно активно выступали югославы. М. Джилас дал целый обзор ошибок руководства компартии Франции, начиная еще с войны, критика носила резкий характер... Югославский представитель обвинил французов в либерализме, фетишизации парламентских методов борьбы, в постоянных уступках буржуазии. Он утверждал, что во Франции и Италии имелись условия для полного захвата власти, осудил в связи с этим роспуск и разоружение по инициативе компартии партизанских отрядов. Выступление Э. Карделя (также один из высших тогдашних правителей Югославии.- В. К.) было посвящено в основном критике итальянских коммунистов: "Не могут долго сидеть вместе в одном и том же правительстве коммунисты, представители революционного рабочего класса, антиимпериалистических сил и социализма и представители финансового капитала и империализма или их лакеи, начиная с социал-демократии..." Кардель даже ставил вопрос шире, говоря о появлении в международном коммунистическом движении во время войны и после тенденции, обозначающей некоторый уклон от революционной теории марксизма-ленинизма... Эта тенденция заключалась в признании некоторыми компартиями возможностей мирного парламентского развития империализма, а не... дальнейшего обострения его внутренних противоречий и классовой борьбы..."34