Чтение онлайн

"Хватит вам учить нас, какой демократия может быть, а какой нет! Демократия это не ваше изобретения, а греков, а греки, как известно, близкие родственники русских. Они наши племянники! Ну хорошо, мы их племянники, это неважно! Скоро мы отнимем у турок Босфор и отдадим его грекам! Мы переняли демократию прямо от Перикла, а что вы? Вы, я вас спрашиваю, что? Ваша демократия бледная англо-саксонская копия… Я довожу идею выборов до конца, я убежденный и тоталитарный сторонник выборов! Выбирайте всё и всех! Выбирайте всеобщим и равным голосованием мусорщиков и лифтеров и запрещайте всеобщим и равным голосованием лесбийские браки, красный цвет носков, блеяние козы по ночам и марш Мендельсона в загсах! Я ненавижу этот марш, мы заменим его "Прощанием Славянки"! Пусть Африка и Америка переженятся под марш "Прощание Славянки"! Вы не делаете этого в своей Англии? Значит, вы не демократы!"

Журналисты на это заметили, что все это дикая небывальщина и ужасная чепуха, и еще намекнули, что Трепаковский над ними издевается. Это были зубры международной журналистики, они интервьюировали американских президентов, африканских людоедов, азиатских миллиардеров, и им ничего не стоило поставить разошедшегося русского политика на место. В конце концов, он еще не президент России, чтобы так разговаривать с Западом. И еще им очень не понравилось, что он принимал их в халате, как барин бедных просителей. Они надеялись на оливковый френч. Этот их демарш настолько оскорбил Трепаковского, что он на мгновенье даже оскалил верхние зубы. "Небывальщина? Жалкие англосаксы, добровольно уложившие мозги в спичечные коробки здравого смысла! Нет никакой небывальщины! Абсолютно все, что могут представить себе люди, то и бывает и может быть и скоро будет, вы поняли, вы, европейские карлики!"

Но не только митингами и интервью занимался лидер тоталитарных демократов во время своего стремительного продвижения с запада на восток. Иногда он в оливковом френче проходил по сильно качающимся ночным вагонам и появлялся в кабине электровоза. Лысый бугай Славик с вмятиной на черепе сопровождал его. Двое молчаливых машинистов покорно отступали к задней стенке кабины, и Трепаковский брал управление поездом на себя. Это был волнующий момент. Час и другой он стоял у рычагов и зорко смотрел в широкое лобовое стекло несущегося на восток электровоза. Вокруг на сотни километров царили ночь, и тишина, и безлюдье. Трепаковский стоял с прямой спиной и гордо поднятой головой, и никто в кабине не смел нарушить величественную тишину свершения. Только грохот колес на стыках рельсов и только вой ветра, обтекавшего плоский нос электровоза. И Славик, и машинисты-партийцы чувствовали, что в эти часы их вождь перехватывает не управление рычагами мощной машины, а управление самой историей. Что там рождалось и обдумывалось за лбом политика, лидера и вождя? Да, Трепаковский чувствовал, что десятилетия интриг, мелкой торговли за мандаты, словесного поноса, дурацкой суетни и шустрой беготни по коридорам администрации президента истекают. Он чувствовал себя сильным, как никогда. Он не говорил им о том, что будет, когда они доберутся до океана. Но они знали, что он знает.

3.

После процедур, которые она прошла у московских сновидиц, Анна Вивальда чувствовала прилив новых сил в организме и огромное обновление души. По утрам она теперь выпивала не стакан бренди Veterano, как прежде, а стакан теплой воды с каплей липового меда, принесенного Верой в бидончике с ее алтайской пасеки. Овсяная каша "Здоровяк" на молоке полностью вытеснила из ее рациона кокаин. Со снами у нее теперь тоже было все в порядке. Ее подруга Маша, главная сновидица Москвы, научила ее очищению снов от грязи и мути дневных ощущений. Во сне — учила она — следует всегда быть внимательным и подмечать малейшие детали. Она отказывалась объяснять Анне Вивальде, что означают странные подробности запутанного, невесомого и зыбкого мира, в который певица попадала на втором или третьем часу глубокого ночного сна. Камешек, попавший в босоножку, подгоревшая на открытом огне котлета, голубая ванна с зеленой водой и рассыпанными по дну красными медными монетами, черная виниловая пластинка, вращающаяся на пальце с розовым маникюром — все эти символы и картины Анна Вивальда должна была осознать и понять сама. Еще Маша снабжала Анну Вивальду, привыкшую к дорогой французской косметике, самодельными кремами и мазями, которые изготавливала у себя дома из экологически-чистых продуктов, таких, как молотый лопух, рубленая крапива и пропущенная через мясорубку мята. Все это она замешивала однопроцентным кефиром, произведенным знакомым калужским фермером. Кремы она раскладывала по баночкам из-под фирменной косметики и раздавала подругам. Это были воистину живительные кремы и мази, и Анна Вивальда, с утра намазавшись ими с ног до головы, расхаживала по своему огромному номеру в красной майке с надписью Sun Fun и чувствовала небывалый прилив энергии. Она смотрела в зеркала и нравилась себе.

Сновидицы в эти дни основали первую в Россию турфирму, устраивавшую путешествия в загробный мир. Фирма называлась Premium Holliday, что намекало на высший класс потусторонних путешествий и на вечный праздник, в который превращается жизнь человека, знающего свои сны, накладывающего на лицо мятную кашицу и таким образом овладевающего бессмертием. Людей в иной мир фирма пока не отправляла, потому что еще не имела лицензии, а лицензия отсутствовала потому, что еще не начало работать новое министерство загробных дел (МЗД). Министр уже был назначен, но министерство еще только комплектовало штаты и спорило с минфином о командировочных, которые следует платить отправляющимся в служебную поездку в загробный мир начальникам главных управлений. Минфин собирался приравнять командировку в иной мир к командировке в Монголию, а новый министр требовал считать командировку в иной мир чем-то вроде полета в космос и платить соответственно. Фирме же пока предстояло собрать базу данных возможных клиентов и самим посмотреть места будущих путешествий. Анна Вивальда тут же дала денег на аренду маленького желтого особнячка напротив консерватории. Сама она теперь была лицом фирмы и главной приманкой для посетителей. Люди ехали в особнячок на углу Никитской и Брюсова переулка, чтобы посмотреть на знаменитую певицу, эмигрировавшую с Карибских островов в новую бессмертную Россию, чтобы здесь открывать людям новые пути в потусторонний мир. Одно смущало Анну Вивальду: клиенты часто спрашивали ее, была ли она сама там. И она вынуждена была отвечать, что нет, сама еще не была. И это было неудобно и не очень правильно для бизнеса.

Этим жарким, раскаленным и душным летом шальная певица старых блюзов и новых баллад полностью уверовала не просто в бессмертие, а в легкость бессмертия. Теплый Олень и Мелкая Вибрация говорили ей, смеясь, что однажды они просто лягут на надувные матрасы и, чуть подгребая ладонями теплую воду сновидений, отправятся в прекрасный загробный мир. Синий Шафран учила ее, что люди знали о путешествиях на тот свет еще две тысячи лет назад, и для этого им не нужен был синхрофазотрон. Если в трансе человеку вспоминаются его прошлые жизни — а они вспоминаются, она это знала! — то о какой смерти можно говорить и о каком исчезновении? Если наложение маленьких горячих ладоней снимает боль, если черный ворон обращается в человека, а человек в кошку, если детская забытая песенка про двух котов и их хвосты сама собой возвращается в душу, если алтайский мед-донник в белом бидончике сам собой появляется у нее на столе по утрам, если пальцы, хитро сложенные в хастах и мудрах, дают телу прохладу, а дыханию легкость — то это означает, что скучный, тяжелый, убогий мир Дакосты и прочих отменяется. В нем не обязательно жить. И Анна Вивальда теперь собиралась всегда — все свое длинное, длинное и прекрасное бессмертие — жить вот в этом новом, легком и веселом мире сновидиц и волшебниц. И еще она собиралась помогать другим людям, которые так же, как недавно она, мучились депрессиями, алкоголизмом, наркоманией и одиночеством, находить свой личный и неповторимый путь туда, в этот прекрасный сновидческий и потусторонний Premium Holiday.

Вот что делает с человеком сон на надувном матрасе в центре Москвы. Вот что совершает короткая песенка о двух котах и их хвостах и горячие маленькие ладони маленькой женщины. Они излечили не только синяк под глазом, но и душу. Стоя перед зеркалом в огромном номере с окнами на Петровку и подкрашивая глаза — она по-прежнему мазала их, не жалея туши — Анна Вивальда вдруг с новой отчетливостью видела всю свою красоту. Она делала круговое движение головой, и ее длинные волосы тяжелой волной отлетали назад. Она переносила вес с одной ноги на другую, длинный халат распахивался, и она видела родинку на своей коленке, ту самую родинку, которую так любили фотографы во время съемок для глянцевых журналов и которая сводила с ума ее поклонников. Она надевала на тонкое запястье один за другим восемь разноцветных браслетов и любовалась видом своей изящной руки. Она взмахивала, и браслеты со звоном улетали к локтю. Взмахивала снова, и они, теснясь и сталкиваясь, неслись вниз, словно торопясь обогнать друг друга. И ложбинка между ее грудей мягко вздымалась, когда она, по-прежнему стоя перед зеркалом, поворачивала голову и вдевала в дырочки в ушах огромные тяжелые серьги с фиолетовыми камнями.

Она снова была женщиной, и на этот раз — бессмертной.

Глава девятая

1.

С утра это были еще редкие прохожие, в одиннадцать дня по переулкам текли человеческие ручейки, а в полдень на набережную повалил густой людской поток, перекрывший переулки от края до края. Охранники недоуменно смотрели на веселые лица москвичей, дружно шагавших мимо "Президент-отеля" вниз, к реке. Никаких объявлений по радио не было, телевидение в эти часы передавало магазин на диване и очередные страсти, снятые в 90 сериях в Бразилии, но весть о том, что на набережной что-то будет, стремительно расходилась по Москве. Никто не знал, что именно, но все говорили друг другу об этом с радостными лицами. Удалов был прав: Суперакт взорвал существующий порядок вещей. Падение истукана в реку вселило в людей внезапные надежды на то, что жизнь изменится. Почему-то все полагали, что к лучшему.

Во всю длину и ширину набережной, от Крымского моста до Каменного, стояли тысячи людей. Ничего не происходило. Сильно пекло, было душно, и порывы ветра приносили запах гари. Мужчины прикрывали головы газетами. Девушки прогуливались под цветными зонтиками. Молодые люди пытались заговорить с ними. Сверху, от ЦДХ, таджик с плоским коричневым лицом быстро бежал, держась руками за тележку, груженную ящиками с голубоватыми бутылками воды "Святой источник". Все пятьсот бутылок тут же раскупили.

Место работ по подъему истукана было огорожено железными решетками в половину человеческого роста. По набережной были уже проложены рельсы, по ним ползал огромный башенный кран с желтой лесенкой и красной кабинкой. Сейчас был обеденный перерыв, стрела крана нависла над рекой и не двигалась. За решетками, через каждые десять метров, стояли с мрачными и скучными лицами милиционеры в белых рубашках с короткими рукавами. За их спинами, у парапета набережной, тарахтел передвижной генератор, кабели от которого уходили вниз, к воде. Буксир с грязным оранжевым бортом и белой скошенной рубкой замер посредине реки. На палубе ни души. Чуть дальше, ближе к мосту, стояла баржа с еще одним краном, поменьше. По ее бортам висели автомобильные покрышки. В черной Ауди с затемненными стеклами и открытыми дверями, откинувшись на спинки сидений, положив рации рядом с собой, сидели несколько человек в штатском. Они были без пиджаков и пили кефир из пакетов.

Вдруг наверху, на Ленинском проспекте, зародился гул. Гул катился вниз, к набережной. В толпе возникло бурление. По переулку медленно полз открытый автомобиль, а за ним ехал автобус скорой помощи с синей мигалкой. Это был старый раритетный Руссо-Балт, арендованный коммунистической партией в частном автомузее. Колпаки его колес ослепительно сияли. За рулем был владелец автомобильной коллекции Ломаков, очень сердитый человек средних лет, раздраженный донельзя теми мытарствами, которые ему пришлось вытерпеть при организации музея, про который он гордо говорил: "Была Третьяковка, будет и Ломаковка!". На широких подножках Руссо-Балта стояли охранники из фирмы "Силовик" и внимательно следили за толпой. Сердитый Ломаков оторвал от руля руку в черной перчатке c раструбом и дважды коротко сжал розовую грушу клаксона. В жарком воздухе поплыл вязкий, стонущий звук. Широкий нос Руссо-Балта раздвигал перед собой толпу. Веселые лица, смеющиеся рожи, любопытные хари, прекраснейшие лики заглядывали через лобовое стекло в кабину. Старинный автомобиль остановился в полуметре от заграждения. На красном, обожженном солнцем, потном лице ближайшего милиционера появилось выражение сильного недоумения. Люди в штатском, сидевшие в Ауди, оторвались от кефира и с внимательным напряжением смотрели в ту сторону, где по непонятной причине вдруг взбухала и шумела толпа. В доме напротив начали открываться окна — одно за другим, одно за другим! — и в них высовывались люди. Тяжелые двери Руссо-Балта одновременно открылись в обе стороны, и с громоздких сидений поднялись двое. Один, всем известный, был первый секретарь компартии Бурлак — тяжелый, негнущийся человек с круглым лбом и глубоко сидящими глазами. На него никто не обращал внимания. Другой был ниже ростом, полнее и как-то живее. В лице у него была пергаментная желтизна, словно он недавно отошел от тяжелой и долгой болезни. Бородка поредела. Но в общем он был тот самый, всем известный и всеми узнаваемый человек, чье лицо мелькало в старых фильмах, сохранялось на старых картинах и встречалась в книжках…