Чтение онлайн

В атмосфере взаимного недоверия, подозрительности, страха быть арестованным ни за что наша страна жила и после Великой Отечественной войны. Сталинские репрессии затронули и самых видных, самых авторитетных советских врачей. Активная «чистка» началась с 1952 г., увольнялись ведущие специалисты, рядовые сотрудники Кремлевской больницы. 4 ноября 1952 г. был арестован личный врач-терапевт И. В. Сталина профессор В. Н. Виноградов, 14 ноября – профессор М. С. Вовси. Вскоре ночные аресты стали привычным делом. 13 января 1953 г. во всех газетах было опубликовано сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей», где говорилось, что органами госбезопасности раскрыта террористическая группа врачей, документально установлено – преступники, являясь скрытыми врагами народа, «осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье». Они, оказывается, были наемными агентами иностранных разведок. И сами «признались», что умертвили товарища А. А. Жданова, назначив неправильное лечение, и так же сократили жизнь товарища А. С. Щербакова. Эти врачи-убийцы хотели подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, но не успели – арест расстроил их злодейские планы. В эту террористическую группу попали: профессор М. С. Вовси, врач-терапевт; профессор В. Н. Виноградов, врач-терапевт; профессор М. Б. Коган, врач-терапевт; профессор Б. Б. Коган, врач-терапевт; профессор П. И. Егоров, врач-терапевт; профессор А. И. Фельдман, врач-отоларинголог; профессор Я. Г. Этингер, врач-терапевт; профессор А. М. Гринштейн, врач-невропатолог; Г. И. Майоров, врач-терапевт. После второго «дела врачей» в 1938 г. это было уже третье «дело врачей». Оно стало отправной точкой в ходе развернувшейся кампании против медицинской интеллигенции. Аресты врачей шли не только в Москве, но и других городах и продолжались несколько месяцев – с конца 1952 г. до марта 1953 г. Эти массовые репрессии против медиков были направлены, по мнению вождя народов, на раскрытие «заговора» с разветвленной сетью «заговорщиков и тайных агентов». Сталинские карательные органы не только лишали свободы тех, кто подвергался аресту, но допрашивали их и истязали, выбивая признания «во вредительской и шпионской деятельности». Только после смерти И. В. Сталина, в апреле 1953 г., во всех газетах было опубликовано сообщение о полной реабилитации всех обвиняемых «дела врачей» 1953 года в связи с несостоятельностью «обвинений».

В конце июня 1953 г. С. С. Юдин «с оказией» посылает письмо Б. В. Петровскому, известному советскому хирургу и общественному деятелю:«… второй год работал на 17 койках в областной больнице Новосибирска. Оперировал и в других учреждениях (гастроли). Научная работа совершенно не возможна, да ее мне фактически не разрешают. Лишь бы кто-нибудь из товарищей, особенно хирургов, проявил хоть какую-нибудь инициативу… помогите мне, пожалуйста, вернуться к активной научной работе в Москве с прежним коллективом! Одно Ваше доброе слово в данный момент решит мою участь…»

Б. В. Петровский, по его утверждению, сразу же связался с Н. А. Булганиным и поручился за С. С. Юдина и только благодаря его заботам обвинение с С. С. Юдина было снято. В сентябре 1953 г. хирург возвратился в Москву. Решением Особого Совещания при министре Внутренних дел СССР от 29.07.53 С. С. Юдин был полностью реабилитирован.

Он вернулся в Москву не имея угла, без работы, и сам изменился настолько, что его с трудом узнавали. Одним из первых С. С. Юдин посетил в больнице А. Н. Бакулева, который не только обрадовался ему, но и помог с жильем и работой. Его полностью восстановили в правах, но многие московские «светила» встретили С. С. Юдина с опаской, сторонились, обходили стороной. Ленинградские же и провинциальные хирурги сами с радостью приходили к нему. С. С. Юдин, вернувшись в институт Склифосовского, буквально набросился на работу: ежедневно производил четыре больших операции на желудке и одну на пищеводе. Многое хотел успеть бывший опальный хирург С. С. Юдин и многого не успел… После реабилитации он прожил всего 11 месяцев. Ему так хотелось доделать «самое главное». Своим сотрудникам говорил о своих трех желаниях: еще прожить хоть три года, умереть на работе и быть похороненным на Новодевичьем кладбище. В июне 1954 г. он поехал в Киев на VIII Всеукраинский съезд, где выступил с анализом перспектив развития хирургии в стране, указал пути преодоления основных трудностей. Почувствовав боль в груди, сказал, что не будет ждать конца съезда и поедет домой. Перед отлетом попросил отвезти его посмотреть неоконченную фреску Врубеля в старой психиатрической больнице. Хотя сердечные боли усилились в самолете, домой в Москву прилетел бодрый, сказал, что приедет домой, отдохнет, а потом можно и в клинику – осматривать больных. Он лег в своем кабинете – и вечный покой и отдых стали его новой жизнью. Сбылось заветное желание С. С. Юдина – его похоронили на Новодевичьем кладбище. «Бури жизни миновали, страдания земные окончены, бессильны враги с их злобою, но сильна любовь, которую он дарил людям». С. С. Юдина всегда будут помнить не только как замечательного хирурга, научного исследователя, но и редкого по своим качествам, душевной красоте человека.

Николай Михайлович Амосов (1913–2002) был из первого поколения, не знавшего самодержавия и целиком воспитанного в советский период истории. Родился в деревне Ольхово Череповецкого уезда на севере Архангельской области. В своей автобиографической книге «Голоса времен» он подробно рассказывает о себе и своем времени.

«Удивительно, как мало у нас интереса к прошлому Наверное, это идет от плебейства: не привили родители фамильной гордости. Нечего хранить и нечем кичиться. Почитаешь биографии дворян – знают о предках, да чуть ли не с крещения Руси. Я слыхал только о прадеде. По крайней мере, два поколения Амосовых, до моего отца, были полукрестьяне-полурабочие. Будто бы когда-то предки выкупились у барина. Летом они занимались хозяйством, а зимой глава семьи со старшими сыновьями уезжал работать на железоделательный завод. Отец – мастером, сыновья – работниками. Я видел чугунную плиту на его могиле: «Мастеру Амосову Ивану…» Впрочем, сыновья рано разлетелись из отцовского дома, так что дед на завод ездил уже один.

О дедушке мама и бабушка рассказывали по-разному. Мама: «Чудный человек, добрейшей души… кабы только не пил. Но и пьяный был хороший». Бабушка отзывалась сдержанно: «Дурной… Бывало, в престольный праздник наготовлю всего – пива, пирогов, а он выпьет, затем выходит за ворота и зазывает всех подряд: «Заходите, у Амосовых хлеба-соли хватит».

Зато бабушка, Марья Сергеевна, была из другого теста. Властная женщина, всё хозяйство держалось на ней». (Амосов Н. М. Голоса времен. – М., 1999. – С. 17)

Отец Николая Амосова был на Первой мировой войне, попал в плен, прислал свои дневники, сам в семью не вернулся, ушел к другой женщине. Поэтому воспитывала его мама и бабушка. Его мама, Елизавета Кирилловна, проучилась три года в Петербурге и стала акушеркой. Жила очень бедно, зарабатывала на жизнь дежурствами в клинике при богатых пациентах, но все равно вспоминала свою учебу как праздник и рассказывала о своих студенческих годах своему любимому сыну Николаю, о том, как она бегала по лекциям, собраниям, ходила в театры на галерку, читала, спорила с подругами. Потом земство предоставило ей место акушерки в селе Ольхово, на фельдшерском пункте. В округе маму Николая Амосова все звали «Кирилловной».

«Главная работа акушерки – ездить к роженицам. В год она принимала от ста до ста шестидести родов. Две трети из них – в других деревнях, иногда за восемь – десять километров»

«Помню такие сцены, – вспоминал Николай Михайлович Амосов, – мама встает, зажигает лампу, накидывает платье, открывает дверь в сени. Слышу:

– Кирилловна! Марья родит. Поедем, Бога ради…»

«У мамы за двадцать четыре года работы на три с лишком тысячи родов умерла одна роженица. Примерно пятерых она возила в Череповец, там им делали операции, и, кажется, все остались живы…

Мы постоянно жили при чьих-то родах. Каждый третий-четвертый день мама уезжала или уходила со своим ящиком. По осени как эпидемия – в самую распутицу, в грязь, в темные ночи. Иногда с одних родов приходилось добираться прямо на другие, потом – на третьи. По неделям дома не бывала. А мы с бабушкой жили в постоянной тревоге.

Ходило в интеллигентской среде слово «бессребреник», тот, кто не «берет». Акушерки всюду принимали (и теперь грешат!) подношения – «на счастье дитя». Так вот, моя мама – не «брала». По крайней бедности, во все времена, никогда! Не о деньгах разговор – о десятке яиц, курице, кринке сметаны… Запомнилось, как она швырнула с крыльца корзиночку с яйцами, которую ей насильно попыталась запихнуть одна «нахалка», как кричала мама ей вслед. Яйца катились, бились, оставляя желтые потеки на ступеньках». (Амосов Н. М. Голоса времен. – М., 1999. – С. 11–13)

Это запомнилось Николаю Михайловичу Амосову на всю жизнь. Будучи уже известным хирургом, никогда не брал подарков. Так, в институте сердечно-сосудистой хирургии, который он возглавлял, в клинике «в вестибюле, куда приходят больные, висело объявление: «Родственников и больных прошу не делать подарки персоналу, кроме цветов. Амосов». «Не думаю, что строго выполняли приказ, приносили конфеты и коньяки, но – с опаской и нечасто. Мне лично – никогда, – пишет Н. М. Амосов в своем дневнике 3 февраля 1985 г. – В Киеве таким порядком никто не подражал: подарки процветали. И деньги тоже брали, и за своих я головой не поручусь, но если это было, так очень редко. За все время одного только уличили – предложил ему убраться».

Для его мамы, Елизаветы Кирилловны, работа была главным смыслом жизни. Она не только вела приемы, принимала роды, но успевала вести еще и профилактические беседы с женщинами по гигиене, уходу за детьми. Она участвовала и в организации летних яслей. По словам Н. М. Амосова, «жила жизнью деревни», и в этом было ее счастье. О себе ученый пишет, что не причинял ей неприятностей, «хороший был, по-честному. Да и как быть плохим у такой матери? Никогда не видел лжи, хитрости, всегда только доброжелательность и доверие к людям… Все о ней так говорили». И ее сын, Николай Михайлович Амосов, был таким же. Окончив с отличием в 1939 г. Архангельский медицинский институт, продолжал учебу в аспирантуре, параллельно учился в заочном индустриальном институте и в 1940 г. получил диплом инженера с отличием. При этом уже с 13 лет он жил вдалеке от мамы – «счастливое детство кончилось и началась довольно грустная жизнь в Череповце, куда он уехал, чтобы учиться в школе второй ступени». «Горько плакал, когда один вернулся в свою комнатку (мама посещала его у своей подруги, учительницы А. Н. Доброхотовой) в Череповце. До пятнадцати лет меня охватывала лютая тоска», когда возвращался после каникул из Ольхова в Череповец. «В одиночестве, со скупыми слезами. При том, что на слезы был крепок…»

«Невесело жил… Но не скучал. Только сильно тосковал по маме и по дому. Каждые две-три недели непременно ездил в Ольхово. Осенью и весной – на пароходе (дешевые были билеты – 30 копеек за четыре часа путешествия на «Кассире»!).

Зимой ходил пешком. Чаще всего – один, иногда – с попутчиками. Много раз я вымерял эту дорогу – 25 километров, знал каждый поворот, поля, перелески, редкие деревушки.

Одно путешествие хорошо помню: шестой класс, декабрь, холодина. Под вечер прибежал Ленка: