Чтение онлайн

– Уходите!...- Застонал он теперь уже почти умоляюще.
– Уходите, я не хочу никого видеть, вам что, не ясно?.. Не надо никому больше приходить…Оставьте меня все в покое…Задолбали, лучше б я сдох!!!..

На крик, доносившийся из палаты, прибежала дежурная медсестра. Кирилл быстро поднялся со стула, словно вор, пойманный на месте преступления, виновато взглянул на женщину. Та проигнорировала Дубровина, всё свое внимание сразу же направив на мечущегося в истерике Канарейку.

– Что случилось, Вадим? Тебе чего-нибудь нужно?

– Да… - Вадим отнял руки от лица. – Я помыться хочу! Сколько можно уже?! Месяц почти пластом тут лежу, скоро сгнию заживо! Грязью как бомж зарос!

– Это не ко мне, Вадим. – Бесстрастно отрезала медсестра. – Владимир Иванович завтра с утра придёт, попроси у него…

– Никого я не буду ни о чём просить, понятно?! – Вадим рывком скинул с себя одеяло, усилием воли подался вперёд и, опустив босые ноги на пол, кое-как встал с кровати. Словно от внезапного порыва ветра его тут же повело к окну. Кирилл и Сева одновременно кинулись за другом, пытаясь помочь ему удержаться в вертикальном положении, однако, быстро справившись с головокружением, Канарейка отпихнул от себя обоих:

– Не трогайте меня!

– Вадим, ложись! – Теряя терпение, в больному подступила медсестра. – Тебе ещё рано вставать! Ложись немедленно!

– Идите вы на фиг! – Упрямо мотнул головой тот. – Я хочу помыться! Где тут у вас душ?!

– С воспалением лёгких?! Опомнись, Вадим, у тебя три дня как температура спала! Меня уволят, если я тебя пущу в душ! Я права не имею!

– Не пускайте! Я сам пойду!

– Вадим!...

Происходящее здесь напоминало сцену из психушки. Я беспомощно оглянулась на Кирилла. Тот выразительным взглядом попросил меня молчать – сейчас всё, что угодно могло заставить Канарейку рвать и метать, он заводился с пол-оборота, представляя из себя сплошной комок раздражённых, травмированных нервов.

В палату заглянул Николай Васильевич. Увидев сына на ногах, опрометью бросился к нему:

– Ты что, Вадим?! Тебе нельзя вставать!

Горящий бешенством взгляд Канарейки метнулся к отцу, встретился с точно такими же тёмно-голубыми глазами, в которых плескалась паника.

– Скажи, чтобы меня отпустили в душ … - Вадим цедил слова сквозь плотно сжатые зубы и со стороны казалось, что он рычит. – Я не могу так больше лежать… От меня козлом воняет… Скажи ей, чтоб пустила…

– Вадим, но…

– Иначе я есть не буду, понял?! И лечить себя больше не дам!

Канаренко-старший растерянно посмотрел на медсестру. Та в безмолвном отчаянии покачала головой: дескать, ничего не сделаешь, всё равно уйдет…

– Хорошо, только недолго. – Предупредила женщина, сдаваясь. – И чтобы никто не знал. Проводить тебя?

– Если не трудно. – Вадим успокоился моментально, как по волшебству. Словно бесовский дух, одолевавший его все это время, внезапно вылетел наружу, и Канарейка снова стал самим собой. Мне даже на какой-то миг показалось, что он совершенно здоров. Деловито вытащив из тумбочки большое махровое полотенце, Вадим перекинул его через плечо. Оттуда же, из под коробок с лекарствами, достал мыльницу, засунул её в просторный карман пижамы, пихнул ноги в шлепанцы. Нас тут будто бы и не было вовсе. Он словно забыл о том, что мы стоим рядом и смотрим на него в изумлении, силясь поверить в эту дикую метаморфозу.

Николай Васильевич двинулся было вслед за сыном:

– Вадим, может тебе помощь нужна? У тебя же рука…

– Не нужна. – Грубо оборвал отца Вадим, не оборачиваясь в его сторону.

…Когда он ушёл за медсестрой, дверь так и осталась распахнутой, а мы по прежнему стояли посреди палаты, таращась в пустое пространство. На сердце речным илом лежал горький осадок, я не знала, как его рассеять и потому не находила нужных слов для того, чтобы вслух выразить то, что чувствовала в этот момент. Николай Васильевич подошёл к нам в полнейшем смятении:

– Он никогда себя так раньше не вёл… Что вы ему сказали?

Я промолчала, дав Кириллу возможность объясниться самому. Да он был и не из тех, кто скрывает правду.

– Я его спросил про Лину, дядь Коль. Извините, не сдержался. Не смог…

– О, господи…- Простонал Канаренко отчаянно. – Не нужно было этого делать, Кирюш. Я же чувствовал… догадывался, чем это может кончиться…Он же всё это время как замороженный был. Никаких эмоций, как робот…Доктор сказал, что это плохо – посттравматический шок, и неизвестно, во что он в итоге выльется. Говорит, до поры до времени может быть всё тихо-спокойно, но малейшая болезненная ассоциация – и будет взрыв. Я поэтому и боялся про Лину спрашивать… как знал, что это опасно…Но.. он что-то вам ответил?

– Он утверждает, что ничего не помнит. – Сказал Сева.
– То есть ВООБЩЕ. Но так же не бывает, дядь Коль.... Нет у него никакой амнезии, это и ежу ясно...

– Вы думаете, я не пытался из него правду вытащить?.. Ладно, говорю, следователь – посторонний человек, но мне-то, отцу родному, откройся… Молчит… Хорошо, не хочешь всего рассказывать, хотя бы на один-единственный вопрос мне ответь. ЗА ЧТО?

– Ответил? – Спросил Кирилл. Канаренко горько усмехнулся:

– Ответил. ЗА ДЕЛО. И всё. Заклинило на этом. А ведь он всё прекрасно помнит. Амнезия – это так, ширма. Способ стеной от вопросов отгородиться. Доктор говорит, со временем должно пройти…

– Понимаю… - Я как наяву представила себе ту жуткую картину, что видела накануне: чёрные вены на руках Канарейки, сломанные пальцы, лицо покойника… Голова закружилась от ужаса и жалости. – Его что… Кололи чем-то?

Канаренко закивал, в его выразительных голубых глазах снова заблестели слезы отчаяния.

– Да…Всё это время на игле продержали…В наручниках…Твари…

Мы смотрели на Николая Васильевича в безмолвном потрясении …

– Вы ещё не видели, что у него под пижамой творится. – Продолжал Канаренко хрипло. – У него всё тело в ожогах от сигарет…Вся спина стеклом изрезана… Господи, я не понимаю, кому и чем мог так насолить семнадцатилетний мальчишка?!.. Он молчит, а у меня даже фантазии не хватает предположить, как и во что можно было так вляпаться?!..Характер у него, понятное дело, не подарок… Может и нахамить, и послать кого не надо, и при этом извиниться не подумает… Но всё равно, ни одна подростковая выходка такого зверства не заслуживает… Кем надо быть, чтобы вот такое сделать?...Вы губы его видели? Это сейчас там только корочки остались, а когда его только привезли, там сплошное кровавое месиво было, клочками. Думал, это его били так, а доктор говорит: нет, это он сам, зубами так себе всё искромсал…И мне даже подумать страшно, от чего…Теперь, когда немного поправится, надо будет в Москву его везти, в наркологическую клинику устраивать. Пока его заменителем героина колют, я с трудом, через знакомого достал методон. Это временная мера, она вылечится не помогает, но зато от ломки спасёт. Совсем не колоть его, врач говорит, нельзя. Организм ослаблен, он просто не выдержит такого стресса… А потом ещё и психиатра придётся хорошего подыскивать. Вы сами, наверное, убедились, что он Вадиму тоже необходим…

Мы молчали… Сказать было нечего… В приёмную мы тоже спускались молча. Заждавшиеся своей очереди ребята встретили нас с волнением.

– Ну что? – Подошёл к Кириллу Миша Раскопин. – Как он там?

– Он сейчас в душ пошёл. – Уклонился Кирилл от прямого ответа. – Так что вам подождать придётся.

Однако лица наши, похоже, говорили сами за себя. Достаточно было ребятам увидеть покрасневшие глаза Николая Васильевича, как каждый сразу же понял, что дела плохи.

– Как он вас встретил? – Всё-таки рискнула уточнить Марина, обращаясь непосредственно к Севке – тот хронически не умел врать. Пономарёв растерянно заморгал:

– Ну как… Ничего… Он ещё не в состоянии бурно радоваться…

– Зато в состоянии бурно ругаться. – Неожиданно для самой себя заявила я. Лицемерить надоело, и когда все взгляды, требуя объяснений, устремились на меня, я не стала никого обманывать.

– Вадим очень изменился. Он сейчас в депрессии, никого не хочет видеть. Это бывает, говорят, после тяжёлых стрессов, но со временем должно пройти.

– Само по себе? – Усомнился Костик Сергиенко. – Если мы его бросим и будем ждать улучшения, он никогда не поправится.