Чтение онлайн

— Я уже говорил вам, Аматула, и осмелюсь повторить еще раз, — Нассири снова взял её руку, его темные глаза увлажнились, — вы — истинный ангел! Вы для меня больше, чем просто коллега. Вы для меня светлый ориентир в той бесконечной и душной темноте, в которой я блуждаю последние двадцать лет. Я ведь тоже родился и вырос при шахе, ханум. Образование получил в Лондоне. Практику проходил в клинике Виктории. Потом несколько лет отработал в США, в госпитале Нового Орлеана. Когда увидел однажды по телевизору, каким разрушениям он подвергся при урагане, даже сердце защемило. Словно вместе с госпитальными крышами той океанской водой смыло и мое прошлое, которым я всегда дорожил. И тогда я запретил себе думать и вспоминать о нем, каким бы прекрасным оно ни было… — Доктор вздохнул, помолчал немного. — В Иран я вернулся перед самой революцией, ханум. Хотел приносить пользу своей стране и как-то незаметно поддался царящим здесь новым настроениям. Потом не раз сожалел об этом, чего уж там скрывать… Но вслух признаюсь в этом впервые. И только вам, Аматула. Вы правы, мне есть о чем подумать, но дать ответ сразу я не могу, простите…

— Да я и не тороплю вас, Сухраб, — мягко улыбнулась ему Джин. — Хочу просто, чтобы вы всегда помнили: я — на вашей стороне. И не я одна. Уж на поддержку Международного Красного Креста вы можете рассчитывать совершенно точно.

— Благодарю вас, Аматула, — признательно кивнул Нассири. И сменил тему: — Как вы, кстати, себя чувствуете? — он перевел взгляд на её забинтованную руку. — Я ведь, собственно, приехал, чтобы успокоить вас. Внимательно осмотрев ожог, пришел к выводу, что омертвел только верхний слой кожи. Зато нижние слои сохранились, и пересадки кожи, я уверен, не потребуется. Всё затянется само собой, просто на процесс заживления тканей уйдет недели две-три, не меньше. И, конечно же, во избежание появления язв необходимо пройти курс профилактических процедур…

— Да я уже и сама поняла, что ожог поверхностный, — довольно улыбнулась Джин, — и что поражение тканей неглубокое. Поняла по той боли, которую испытывала. Очень сильная боль, надо сказать, — поморщилась она. — А с другой стороны, мы же знаем с вами, Сухраб, что боль — это хороший признак. Это значит, что организм борется. Отсутствие же боли свидетельствовало бы о том, что ожог прошел насквозь и поразил нервные окончания. С пораженными нервными окончаниями боли обычно не чувствуешь.

— Согласен, — кивнул Нассири. — Просто когда я по вызову Марьям приехал, вы уже были без сознания, и выяснить, мучают ли вас боли, я не мог. Поэтому вместе с вашей помощницей, хоть она и была чрезвычайно напугана, мы первым делом обработали вашу рану на руке, после чего ввели вам плазму и поставили капельницы с физраствором и глюкозой, чтобы снять возможный ожоговый шок и предотвратить токсемию. Потом сделали инъекцию сыворотки, ввели анальгетики, на рану наложили повязку с раствором новокаина. Помня о ваших наставлениях, что плотно и обильно ожоги бинтовать нельзя, наложили повязку легкую — чтобы лишь прикрыть рану от загрязнения и одновременно сохранить доступ к ней кислорода. Думаю, что уже в ближайшие дни начнется островковая грануляция, а когда она распространится, все заживет первичным натяжением. Хотя небольшой рубец на руке может остаться.

— Спасибо, Сухраб, вы всё сделали правильно, — благодарно взглянула Джин на доктора. — Отныне я ваша должница.

— Это я ваш должник, Аматула! — пылко запротестовал он. — Вы не только посвятили меня в секреты новейшей медицины, но и научили смотреть на мир шире. Заставили вспомнить то, о чем я боялся вспоминать долгие годы после революции, о том, как это здорово — жить и чувствовать себя свободным человеком! Когда-то ведь я так и жил, — вздохнул Нассири. Неожиданно он наклонился к Джин и понизил голос: — Кстати, Аматула, Шахриар спрашивал меня, при каких обстоятельствах вы могли получить ожог и прикасались ли к Агдаши, когда осматривали его…

— И что вы ему ответили? — внутренне насторожилась Джин.

— Сказал, что от Агдаши вы такого ожога получить не могли, поскольку степень заражения у парня незначительна. Простите, ханум, я не мог сказать иначе, ведь мои слова легко проверить, — зачастил он извиняющимся тоном. — А вот от Эбаде — вполне могли. Во время того вашего посещения, когда мы полагали, что имеем дело с отравлением таллием. Вернее, я полагал, — поправил себя доктор смущенно. — Между прочим, Аматула, еще до вашего приезда, не подозревая о радиоактивном заражении Эбаде, я помогал санитарам переворачивать его, и у меня потом тоже кожа в районе бедра покраснела. А вы подходили к нему очень близко. И трогали его, я помню. Так и сказал Шахриару. Объяснил, что радиации свойственна латентная форма, когда она проявляется на коже зараженного человека не сразу, а спустя какое-то время. Привел даже пример известного мне из учебников случая, когда радиационный ожог проявился у человека лишь через месяц после его контакта с больным.

— И что вам ответил на это капитан Лахути?

— Как ни странно, ничего, — обескураженно пожал плечами Нассири. — Просто замолчал и задумался. Я, кстати, не думаю, Аматула, что Шахриар подозревает вас в чем-либо, — добавил он поспешно. — Просто служба у него такая — проводить по любому поводу расследование. К тому же он неравнодушен к вам, Аматула, я же вижу. Думаю даже, что влюблен в вас, и серьезно. А человек он неплохой, поверьте! Я даже уверен, что Лахути сделает всё возможное, чтобы отвести от вас все подозрения. Просто он вынужден докладывать обо всем, что происходит в миссии, своему руководству. Вот как и я вынужден был рассказать ему о вашем ожоге. Я и рад бы смолчать, ханум, — Нассири виновато потупился, — но у меня семья…

— Я понимаю вас, Сухраб, и ни в чем не виню, — дружески улыбнулась ему Джин. — Да, Шахриар выполняет приказы начальства, а у того тоже есть свои начальники. И все они подчиняются верховному рахбару Ирана. Так что Шахриар и его коллеги узнали бы о моем ожоге и без вашего участия, Сухраб. Я даже рада, что подробности моего заболевания изложили капитану Лахути именно вы, а не кто-то другой. Вы, по крайней мере, всегда были рядом со мной и, как честный человек, переиначить историю не могли. Однако сейчас важнее другое, — она снова перевела взгляд на красные розы на подоконнике. — Нам надо подумать, как спасти Али Агдаши и других больных в обход местной службы безопасности и тегеранской делегации. Ведь они, похоже, никаких мер для их спасения предпринимать не собираются… Кстати, Сухраб, — опять повернулась Джин к собеседнику, — американская актриса Сандра Буллок восстановила на свои деньги клинику в Новом Орлеане, и вы снова могли бы там работать.

— Вы предлагаете мне… переехать в США? — растерялся Нассири.

— Нет, не предлагаю. Не обладаю такими полномочиями, — развела Джин руками. — Только вы сами, посоветовавшись со своей совестью, должны решить, как вам поступить: продолжить борьбу за облученных пациентов или отойти в сторону и равнодушно наблюдать за их кончиной. А о возрожденной в Новом Орлеане клинике упомянула лишь для того, чтобы вы знали: если решитесь бороться за жизнь больных до конца, у вас всегда найдутся союзники. Здесь, к примеру, поддержит миссия Красного Креста, а в Штатах примут на работу в ту самую клинику, где вы когда-то уже работали. И тогда ваше прошлое, которое, как вы говорите, вам дорого, снова станет для вас реальностью. Как говорил великий американец Уильям Фолкнер: «Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое».

Джин замолчала, исподволь наблюдая за реакцией Нассири. Но он тоже молчал, уставившись в какую-то точку перед собой.

— Ситуация далеко не безвыходная, Сухраб, — мягко нарушила Джин затянувшееся обоюдное молчание, — даже если, с подачи иранских правителей, вам так не кажется. Персию отнюдь не окружают страшные агрессоры, якобы ненавидящие всех персов поголовно и жаждущие их уничтожить, как это преподносится обществу местными СМИ. Мы открыты к сотрудничеству со всеми людьми доброй воли, со всеми, кто борется против смерти в любом её воплощении — хоть свинцовом, хоть полониевом, хоть видимом, хоть невидимом. И мы никогда не отступимся от борьбы с теми, кто будет угрожать этой смертью всему человечеству.

— А «мы» — это кто, Аматула? — опасливо поинтересовался Нассири.

— Я же сказала вам, что у меня много союзников, — уклончиво ответила Джин. — Ведь я нахожусь по ту сторону баррикад, где попавшего в беду человека никогда не бросят на произвол судьбы. Напротив, всегда протянут ему руку помощи. Вы слышали о русском агенте, погибшем в 2006 году в Лондоне от рук соотечественников, отравивших его полонием? — Нассири кивнул. — А ведь он верой и правдой служил своей родине целых двадцать пять лет, безукоризненно выполнял все её приказы! Английским гражданином и побыть-то толком не успел — отравили бывшие коллеги… И при этом английские врачи и ученые бились за его жизнь не покладая рук. Скажите, Сухраб, возможно ли подобное отношение к иностранному пациенту у вас в Иране? — Плечи Нассири разом поникли, он снова отвел взгляд. — То-то и оно… И успокойтесь, пожалуйста: произнося слово «мы», я подразумеваю всего лишь своих коллег, сотрудников миссии Красного Креста. Я очень хочу спасти Али Агдаши и уверена, что никто из них не отказал бы мне в помощи. Но, к сожалению, мы находимся сейчас в чужой и враждебно настроенной к нам стране, поэтому без вашего содействия, дорогой доктор, нам не обойтись. — Он вскинул на нее удивленные глаза, и она пояснила: — Если вы не обратитесь ко мне за помощью и не пригласите в госпиталь, сама я не смогу туда попасть. И тогда юноша, за жизнь которого мы с вами бились целый день, может погибнуть. А вместе с ним и его коллеги по несчастью, которые в случае нашего с вами врачебного вмешательства могли бы прожить потом еще лет сорок-пятьдесят, не меньше. Хотим мы того или нет, Сухраб, но рано или поздно Всевышний устраивает каждому из нас испытание: способны ли мы, оставшись один на один со Злом, не испугаться его и продолжать бороться за победу Добра? И каждый проходит эту проверку по-своему. Если кто-то бежит с поля боя, Всевышний, конечно же, прощает ему его слабость, но потом редко обращает на него внимание. Если же кто-то принимает бой, тогда Всевышний становится его другом навсегда и во всем ему помогает… — Устав от довольно эмоциональной для её всё еще слабого состояния тирады, Джин в изнеможении откинулась на подушки.

Нассири молчал, но Джин и без слов видела, что в душе его происходит сейчас нешуточная борьба. Страх и повиновение, за последние двадцать с лишним лет ставшие привычными, начинают отступать перед осознанием высшего жизненного долга. Джин тоже больше ничего не говорила. Она знала: бывают мгновения, когда лишнее слово может вызвать у слушателя обратный эффект. А ей этого совсем не хотелось. К тому же она понимала, что сказанного ею уже достаточно, чтобы доктор Нассири принял то или иное решение.