Чтение онлайн

— Нет, оставь так, — указательным пальцем она дотронулась до моей нижней губы, посеяв сладкую дрожь во всем теле. — Мне нравится.

Придерживая за хрупкий подбородок, напоследок я легонько коснулся ее губ. Чем больше мы увлекались поцелуями, тем все могло зайти намного дальше между нами, что, соответственно, привело бы к катастрофе.

Тело Вивиан чувственно отзывалось в ответ, но, учитывая последние события, мне не хотелось, чтобы девушка перенесла душевную травму из-за меня.

Как только мог, я гнал эти навязчивые мысли прочь.

Не сегодня.

Не этой ночью.

Может быть, позже.

Когда-нибудь…

Осмелев, Вивиан перебралась ко мне на колени и прилегла на грудь, продолжая распространять аромат цветка. Я уткнулся носом в ее волосы и поглаживал в районе поясницы, пока она молчаливо разглядывала розу в своей руке.

— Символ розы может означать многое, — решил ухватиться за романтическую ноту, удлиняя ночь.

Она зевнула, а я улыбнулся. Вивиан занятно покрутила стебель, вдохнула запах лепестков, а затем произнесла:

— Красоту, совершенство, изящество, радость…

— Удовольствие, блаженство, мудрость, поэтическое вдохновение, — подхватил я.

— Любовь — божественную и романтическую.

— Небесное совершенство и земную страсть.

— Жизнь и смерть, — тихо шепнула она.

— Время и вечность… — пробормотал ей в волосы, убаюкивая на руках.

***

Ночь — любимое время суток.

Мир погружается в сон, утаскивая за собой жизнь лишь на короткое мгновение. Никто не видит, никто не слышит. Время предоставлено тебе одному: твоим мыслям, поступкам, счастью или горю. Твоему одиночеству.

Так было и со мной. Одолевала тоска, но с тем же просыпалось вдохновение. Где-то слышал хорошую поговорку, определяющую для меня это понятие: иногда, тот человек, что улыбается днем, разрывается от грусти ночью.

Я писал безудержно, забыв обо всем, не помня даже себя последние полгода или, возможно, год. Зачем я это делал? Становилось легче. Мало кто понимал меня в тот момент…

Я избегал разговоров и мыслей о том, о чем несвойственно задумываться, когда все кажется чистым и светлым. Боль и рассудок отражались именно в них — строках. Там, где подобные чувства находили свое обитание, существовали и по сей день — в исписанных многочисленных блокнотах и тетрадях.

Писал стихи, тексты песен не для коммерческого использования, больше для душевного.

Гастролей уже давно не было, но группа продолжала влачить жалкое существование. Понятия не имея об основной причине провала нашего успеха, я винил только себя и свое состояние. Как фронтмен группы я обязан был тянуть ее, чего бы мне это ни стоило. Но, увы. Время властвовало надо мной и над нашей с Линдой совместной жизнью.

Жена спала в то время, когда обычно я приезжал поздно ночью после выступления. Все что мне оставалось — милое сопение, легкий поцелуй в женскую щеку и поглаживание светлых прядей, разбросанных на подушке. Я не хотел ее будить. Здоровый сон был важнее, поскольку она отдавалась работе в полной мере.

Но не сегодня.

На это раз, когда возвращался домой, я не был на гастролях, и Линда не спала. Этой ночью все было не так, как всегда.

Когда подъехал к дому, от меня не скрылся поблескивающий огонек лампы в окне комнаты, где она засиживалась допоздна и работала над своими статьями.

Войдя в холл приличных размеров, я шумно разделся, давая знать о своем присутствии.

— Дорогая, я дома, — решил, что такое приветствие будет звучать лучше, чем обычное затянувшееся между нами молчание.

Ответа не последовало, и, поставив упакованную в чехле гитару в свободный угол, бесшумно поднялся наверх.

В последнее время между нами существовала лишь одна полуправда. Не только я был тому виной. Казалось, и Линда что-то скрывала или в действительности не хотела общаться со мной.

Молчание наряду с игнорированием вылилось в недопонимание с ее стороны. Мне не на что было надеяться, ведь, в конце концов, я поступал с ней не лучшим образом.

Я застал ее сидячей за рабочим столом. Она не работала. Не печатала свои статьи, просто сидела, обхватив голову руками, как будто старалась предотвратить недомогание.

Подкравшись сзади, перекинул волосы с одного плеча на другое, чтобы освободить место для поцелуя на шее. Для Линды этот момент всегда был возбуждающим, с легкостью заводил ее, а дальнейшее его продолжение не заставляло долго ждать.

Но не сегодня.

— Бьорн, не нужно, — проговорила раздраженно, когда я провел носом, собрав знакомый аромат с шеи любимой женщины.

Черта с два. Я скучал и не намерен был оттягивать нашу и без того потрескавшуюся на половинки близость.

— Пожалуйста, нет.

Попытка сбросить мои руки не увенчалась успехом. Они блуждали по телу с шелковой кожей, что ощущалась под ночной сорочкой. Язык пробрался в ушную раковину, ненадолго задержался там, а затем зубы оттянули мочку.

Этот прием просто обязан был сработать.

Но не сегодня.

Я оторопело сдал назад, когда она резко скинула мои руки и вскочила с кресла. Тело пошатнулось от того, какими глазами она взглянула на меня. Заплаканные глаза и боль в них отчетливо отражали состояние жены.

— Я все знаю, Бьорн.

Не было никаких гастролей. Наша группа, как и музыка, канула влету. И Линда как никто другой подозревала об этом.

Она знала.

Она знала, но не прикасалась ко мне. Словно теперь я был прокаженным.

Следовательно, она не хотела меня больше.

Вот, к чему я не был готов. Вот, что было удивительным и ранило сильнее всего.

— Почему ты скрывал от меня? Я ведь не последний человек в твоей жизни, — она обняла себя руками, держась от меня на расстоянии, и осеклась. — Или последний?

Слезы беспощадно катились по ее щекам, пока мое тело ощущалось обездвиженным, с колотящимся о ребра сердцем. Небольшая комната стала еще меньше, когда я осознал неизбежный исход всему случившему между нами.

Не важно, умру я или останусь живым, все сведется к одному. Смысла бороться уже не было, зато мысль, почему Линда отреагировала иначе, не собиралась покидать меня.

Я продолжал молчать, и это безмолвие бесило меня не меньше.

Сейчас все переворачивалось с ног на голову, разрушая наши жизни до основания. Пусть бы выговорилась, накричала, ударила. Однозначно мне стало бы легче переносить ее гнев и продолжать обвинять во всем себя, чем ощущать отвращение жены.