Чтение онлайн

Парни радостно переговаривались, встречая знакомых и обсуждая с ними скорую войну. Кто-то догадался и сбегал, куда надо: по кругу пошли глиняные кружки с дешёвым, кислым вином, которое мы пили без закуски. Многие не верят, но я впервые попробовал вино именно в день записи добровольцев. При этом назюзюкался знатно: еле-еле до дому дополз, и ночью наблевал полведра. Как ни странно, но родители мне ни полслова не сказали, только вредная сестрёнка хихикала.

В памяти остался смутный калейдоскоп лиц, молодых и не очень, возбуждённых и весёлых:

— Меня жена отпускать не хотела. Дура, говорю, это ж ненадолго: до осени управимся…

— Да куда ж ты лезешь, салага?!! Чтоб сделать солдата — двоих, как ты, нужно!

— Меня мамка не пускает. Если убьют, говорит, то домой можешь не возвращаться!

— А скоро выступаем?

— Через две недели, говорят. Раньше никак не можем…

— Нет, отец, староват ты… Иди домой. Да иди ж ты, не зли меня! Я, что ли, твоё оружие таскать за тобой буду?!

— С нашей улицы многие уже записались…

— Эх, обидели вы человека, люди! А ведь я ж от чистого сердца помочь стране хотел!.. Дайте выпить, ребята, а? Душа у меня сегодня болит…

— Уйди — не воняй тут!

Выступать мы собирались недели через две — как начальство скажет. Я, конечно, простился с Учителем. Он кивнул мне в сторону своего дома — зайди.

Его жильё я знал досконально, так как неоднократно тут и полы мыл, и воду таскал. Учитель прошёл в спальную комнату, помолился в угол (наверное, это была всё-таки молитва, но, возможно, и просто некий набор торжественных фраз), снял со стены меч и протянул мне:

— Возьми это, воин. Теперь он твой.

И он — вот чудо! — при этом ещё и поклонился мне.

— Никак не могу! — запротестовал я. — Это же ваш, Учитель! Вы его ни разу даже и не использовали — наверное, очень дорогая штука?

— В нашей стране мужчина не может отказываться, когда ему дарят оружие. Это для нас является смертельным оскорблением.

Я тотчас взял протянутый меч и низко, как мог, поклонился:

— Благодарю Вас, Учитель, от всего сердца. Что я могу ещё сделать для Вас?

— Только одно: вернуться с войны живым и без позора.

— Конечно, вернусь! Вы же меня хорошо выучили!

— Выучить войне вообще никто не может, воин. Можно научить человека сражаться с противником, но выучить войну невозможно, не повоевав. У тебе будет совсем другая учёба…

Я ещё раз поклонился, так как не знал, что сказать.

— Ты у меня — один из лучших учеников. Я уже стар, и не успею встретить другого, хотя бы равного с тобой. Дети мои остались на далёкой родине, и никто им это оружие не передаст.

Вообще-то, давным-давно придумали почту, но я попридержал язык за зубами: вдруг с их страной почтовой связи нет?

— Спасибо, Учитель. Я обязательно вернусь и обо всём Вам расскажу.

Он покачал головой:

— Мы больше не встретимся, воин. Я это чувствую.

— Почему это? — я запротестовал. — Вы что, хороните меня, что ли?! Конечно, встретимся!

Он грустно улыбнулся:

— Твои дороги будут далеки и трудны… Нити наших судеб не пересекутся больше. Иди, воин. Прощание не должно быть долгим.

Во дворе школы я восхищённо рассматривал полученный подарок, окружённый любопытными мальчишками. Гибкий, с воронёным отливом, хорошо сбалансированный — прямо-таки сам так и тянет руку рубануть что-нибудь. Рукоять — из гладкого дерева какой-то красной породы, пропитанного потом прошлых владельцев, с выемками для пальцев. На гарде — витые узоры и замысловатая чеканка. Драгоценных камней нет, но ведь и Учитель наш не был там князем каким, чтобы получать подобное оружие. К тому же, в настоящей мясорубке все эти каменья наверняка повылетают от ударов и встряски.

Я пару раз взмахнул мечом, с тонким свистом рассекая воздух. Мальчишки восхищённо застонали.

Проводы в армию запомнились мне навсегда. Плач женщин, смех мужчин. Мальчишки шныряют туда-сюда. Собралось людей куда как больше, чем я видел при записи добровольцев. Собственно, сама запись так и шла несколько дней: желающие всё подходили и подходили, вот и набралось.

У меня за плечами висела холщовая котомка с запасом еды на два дня и отцовской фляжкой с водой. Отец на прощание сумрачно сунул мне в руки плоскую крынку с низким горлышком:

— Вот, возьми. Пригодится.

Родители меня не провожали: пришли только сестрёнка с братиком, сосавшим леденец. Пришла и Хелька, а также подружки Ермина и Малька. Так мы и толпились тесным кружком: родители моих друзей и других парней чинно стояли в сторонке и нашим разговорам не мешали. Хелька то и дело всхлипывала:

— Мальчики, ах, мальчики, как я вас всех люблю! — и вытирала платочком уголки глаз.

Другие подружки охотно смеялись, возбуждённые прощанием.

Мне было неловко из-за хелькиной сентиментальности, я то и дело пытался её приструнить:

— Ты чо? Нет, ну ты чо?! Не реви.

Мы все грызли мелкие орешки и в последний раз вспоминали общих знакомых и друзей. Солнышко жарко пригревало, мой маленький братик канючил и просился домой.

Застучали подковы: понурые лошади потащили со двора комендатуры гружёные телеги со спешно собранными припасами.

— СТА-НА-ВИСЬ!!! — грозно и одновременно радостно заорал красномордый комендант, явно поддатый.

Несколько городских стражников, которых направляли нас сопровождать, стали спешно подталкивать мужичков древками копий поближе к скрипучим телегам, формируя из них нечто похожее на походную колонну.

Громко взвыли женщины; девчонки спешно кинулись целовать нас на прощанье. Я, подгоняемый толпой, уносил на своих губах знакомый вкус вишенок моей лесной феи. Позади грустно плакала чья-то дудочка.

Мальчишки увязались за нашим отрядом, проводив его за ворота и потом ещё с поллиги. Некоторые положили на плечи палки, подражая новобранцам и топали, со всей серьёзностью изображая заправских вояк. Стая крикливых ворон сделала над нами круг, но, не видя поживы, убралась назад в город.

— Эк, ты, вороньё-то кружит… Плохая примета.