Чтение онлайн

Мать стаскивает с меня сапоги. — Что случилось?

— Упала, — бормочу, — поскользнулась на льду. — В четырёх парах устремлённых на меня глаз читается недоверие. Однако все мы убеждены, что в доме полно «жучков», и потому так запросто, в открытую, не поговоришь. Не время и не место.

Сняв с моей левой ноги носок, мать прощупывает пятку. Я вздрагиваю.

— Здесь, скорее всего, перелом, — говорит она и проверяет другую ногу. — С этой, похоже, всё в порядке.

По её мнению, копчик только сильно ушиблен. Прим посылают за моей пижамой и халатом. Я переодеваюсь, после чего мать подставляет под мою ногу мягкий пуфик и прикладывает к многострадальной пятке компресс из снега. Я уминаю три огромных тарелки жаркого из тушёнки и полбатона хлеба. Остальные культурно кушают за столом. Я не отрываясь смотрю на огонь, вспоминая Бонни и Сатин и надеясь, что тяжёлый мокрый снег укрыл оставленные мной следы.

Прим подходит и усаживается около меня на пол, прислонив голову к моему колену. Мы посасываем мятные пастилки, и я заправляю её мягкие светлые волосы ей за ухо.

— Как там у тебя дела в школе? — спрашиваю я.

— Всё отлично. Мы проходим про побочные продукты угольного производства. — Некоторое время мы обе смотрим на огонь. — Ты разве не собираешься примерить свои свадебные платья?

— Не сегодня. Может быть, завтра.

— Тогда подожди, когда я приду домой, хорошо?

— Конечно.

«Если они не арестуют меня до той поры».

Мама даёт мне чашку ромашкового чая с добавлением снотворного сиропа, и я тут же начинаю клевать носом. Она перебинтовывает мою несчастную ногу. Питер вызывается помочь мне добраться до постели. Я было пробую идти своими ногами, лишь опираясь на его плечо, но меня так шатает, что ему остаётся только сгрести меня в охапку и отнести наверх на руках. Он укладывает меня в постель и желает спокойной ночи, но я цепляюсь за его руку и не отпускаю. Побочное действие у снотворного сиропа такое же, как у алкоголя — снимаются тормоза, а я знаю, что мне нельзя ляпать языком что попало. Но я не хочу, чтобы он уходил! Сказать по правде, я хочу, чтобы он лёг со мной, чтобы был здесь, когда я проснусь после очередного кошмара. Но понимаю, что по какой-то мне самой не ясной причине я не имею права просить его об этом.

— Не уходи! Дай я сначала засну, — прошу я.

Питер сидит у кровати, согревая мою ладонь теплом своих рук.

— Я уж было решил, что ты опять передумала. Ну... когда ты не пришла к обеду...

Я хоть и в заторможенном состоянии, но догадываюсь, что он имеет в виду. Ограда под напряжением, у меня дома поджидают миротворцы, а меня-то и нет... Неудивительно, что он подумал, будто я всё-таки сбежала и, скорее всего, вместе с Гейлом.

— Нет, я бы обязательно сказала тебе. — Притягиваю к себе его руку и прислоняюсь щекой к тыльной стороне его ладони, улавливаю едва заметные запахи корицы и укропа — должно быть, Пит пёк сегодня хлеб. Мне так хочется рассказать ему о Бонни и Сатин, о восстании в Восьмом дистрикте и о призраке воскресшего Тринадцатого... Но это небезопасно. К тому же моё сознание постепенно затуманивается, так что единственное, что я успеваю сказать, прежде чем отключаюсь, это: «Останься со мной...»

Я ещё могу слышать, что он что-то шепчет в ответ, но уже не в силах понять — что.

Мама даёт мне как следует выспасться. Уже полдень, когда она будит меня, чтобы осмотреть мою бедную пятку. Мне приказано неделю лежать. Кто бы возражал, но только не я — чувствую себя препаршиво. И дело не только в пятке и копчике. Я страшно устала, всё тело ноет от изнеможения. Мама нянчится со мной, подаёт мне завтрак в постель, накидывает лишнее одеяло... А я лишь валяюсь, таращусь в окно на зимнее небо и гадаю, во что всё это выльется.

Много размышляю о Бонни и Сатин, о свадебных платьях, сваленных в кучу где-то на первом этаже... А ещё о том, что будет, если Тред выяснит, каким образом я умудрилась перемахнуть через забор. А вдруг арестует? Хотя смешно — он бы мог запросто арестовать меня за прошлые преступления, но, видать, чтобы сделать это, ему необходимо нечто из ряда вон выходящее — я ведь теперь Победитель.

Интересно, а президент в контакте с Тредом? Правда, прежнего главу, Крея, он и знать не знал, но ведь теперь, когда я представляю собой проблему общенационального масштаба, президент наверняка тщательно инструктирует Треда, как тому себя вести. Или, может, Тред действует по собственной инициативе? Во всяком случае, ясно одно: они оба сошлись на том, что лучше всего будет держать меня здесь, в Двенадцатом, взаперти за электрической изгородью. Даже если бы мне удалось изобрести способ преодолеть эту преграду — например, забросить верёвку на ту самую ветку и вскарабкаться по ней — то о том, чтобы взять с собой родных и друзей не может быть и речи. Да к тому же я обещала Гейлу, что останусь здесь и буду бороться вместе с ним.

В течение нескольких следующих дней меня каждый раз трясёт, когда раздаётся стук во входную дверь. Однако никто за мной так и не пришёл, так что напряжение начинает понемногу спадать. А тут ещё Питер рассказывает, что в некоторых секциях ограды ток опять отключён, потому что бригады ремонтников укрепляют нижнюю часть сетки. По-видимому, Тред думает, что я каким-то образом исхитрилась пролезть под изгородью, хотя по ней и шёл ток смертельно высокого напряжения. Ну и хорошо, народ хоть вздохнёт свободно, пока миротворцы заняты чем-то ещё, кроме издевательств над людьми.

Пит заходит каждый день, приносит любимые булки с сыром и помогает мне работать над книгой, которая ведётся в нашей семье с давних времён. Это старый фолиант в кожаном переплёте и с листами из пергамента. Один из предков моей матери, травник, начал составлять её ещё в незапамятные времена. Книга состоит из множества страниц, заполненных чернильными рисунками растений и описаниями их целительных свойств. Отец добавил секцию о съедобных растениях — я проштудировала её от и до, и это помогло нам выжить после его смерти.

Уже давно мне хотелось занести в книгу и мои знания: кое-что я почерпнула из собственного опыта, другому научилась у Гейла, а третьему — в процессе подготовки к Играм. Раньше я не могла этим заняться, потому что художник из меня ещё тот, а ведь очень важно, чтобы рисунки были выполнены точно, вплоть до малейших деталей. Вот этим и занялся Пит. Некоторые растения он знает сам, другие у нас имеются в сушёном виде, а прочие я ему досконально описываю. Он делает наброски на простой дешёвой бумаге до тех пор, пока я не остаюсь полностью удовлетворена ими, и только тогда ему разрешается сделать рисунок в книге. После этого я аккуратным, чётким почерком записываю всё, что знаю об этом растении.

Эта тихая, кропотливая работа требует полной сосредоточенности, что помогает мне хоть ненадолго забыть о своих печалях. Люблю наблюдать за руками Пита, когда чистая страница под его проворными пальцами покрывается яркими красками, внося радостный колорит в нашу до той поры желтовато-чёрную книгу. Когда он поглощён работой, его лицо выглядит по-особому. Обычное, лёгкое выражение сменяется другим — напряжённым и отстранённым, как будто он сейчас полностью погружён в свой внутренний мир. Временами я видела у него такое выражение и раньше: на арене, или когда он выступал перед толпой, или как тогда, в Дистрикте 11, когда он отвёл направленный на меня миротворцем ствол. Я даже не совсем понимаю, что значит это выражение.

К тому же я иногда ловлю себя на том, что не отрываясь любуюсь его ресницами. Обычно их не замечаешь — до того они светлые. Но сейчас, в такой близости к нему, я вижу, как они золотом горят в солнечных лучах, проникающих в окно. И они такие длинные, что непонятно, как они не запутываются, когда он моргает.

Как-то в один из таких дней Пит внезапно прекращает раскрашивать цветок и поднимает на меня взгляд так неожиданно, что я вздрагиваю — как будто он поймал меня на подглядывании за ним... чем я, в общем-то, можно сказать, и занималась. Но он лишь замечает: