Чтение онлайн

Так появился новый член семьи. Китти гордо вышагивала по центральной аллее города с отцом. Они очень украшали друг друга. Мама, которая к людям относилась с должной осторожностью и скептицизмом, полюбила Китьку…

Любовь была взаимной. Так они жили счастливо в городе Каунасе на зависть всем любителям красивых собак. Папе за нее предлагали большие деньги. Он всегда отвечал, что членов семьи не продает.

Китти была жуткой прохиндейкой. Как только звонок в дверь, она бежит и прячет косточку и только после этого радостно встречает гостей.

Она с отцом ездила на дачу в автобусе, прячась под скамью. Кондуктор ее видел только на выходе. Вкусы у них с отцом были очень схожие. Он любил плавать, и она тоже, он копался в огороде после работы, высаживал клубнику, Китти ее вытаптывала. Там же на даче Китти завела роман – полный мезальянс, с жутким псом-уродом, похожим на лису на коротких лапках, хотя к ней сватались лучшие пудели города. Родилось шесть щенков. От них никому не было покоя. Первые четыре недели Китти была образцовой мамой, но на пятую – она просто перестала замечать своих детей, и кормить их должны были мои родители. Этих щенков надо было срочно раздать, но раздавать их бесплатно папа отказался:

– С такой родословной отдавать даром нельзя, особенно в Литве. Выкинут. А если взять денег, да и побольше, жалко будет.

Появилось много желающих. Папа сортировал покупателей приблизительно так: с завмага – максимальную сумму; с двух учительниц – символическую, эти в любом случае не выбросят.

Щенки росли и становились все менее похожими на Китти. Когда маму спрашивали:

– Почему они такие большие, а шерсть не кудрявится?

Мама отвечала:

– Рано еще.

Только три щенка хоть чем-то напоминали Китьку, три остальных – превратились в огромных «Полканов». Самого красивого и самого кудрявого оставили для меня. Он потом стал смыслом жизни нашего друга Андрюши.

Родила Китти и в Израиле. Там были маленькие пуделята, и их быстро разобрали. А себе родители оставили самую маленькую и слабенькую собачку. Через неделю, правда, вернули еще одну. Она очень пищала и боялась оставаться одна. Китька опять на пятой неделе узнавать детей перестала. Когда их троих выводили гулять, она шла ровно в противоположную сторону. Самая маленькая и щупленькая после смерти моего папы и долгих перипетий попала к моей подруге Соне, которая до этого собак терпеть не могла, и прожила у нее до восемнадцати лет в Канаде, куда Соня ее перевезла. Собачка стала жуткой шантажисткой, как и ее мать: ела только в ресторанах, только в присутствии Сони и ее мужа-японца. Но когда Соня уехала на неделю в Париж, растерянный муж по три раза звонил и спрашивал:

– Что делать? Собака есть отказывается.

– Что делать? Веди в ресторан.

Вторая собачка, любимица папы, очень быстро после его смерти тоже умерла, то ли от тоски, то ли от гастроэнтерита.

Китька рано начала толстеть и стала похожа на лохматую тумбочку. Заменила нас, уже взрослых; капризничала, попрошайничала. Больше всего Китти не любила маленьких детей (у нее, видимо, были печальные воспоминания) и мужчин с высоким тонким голосом. И тех и других она кусала без предупреждения. Ей все прощали, выгораживали. Все в ее жизни было благополучно, но вот наступил отъезд, вернее, подготовка к отъезду, эмиграции. Китти все чувствовала и тоже начала волноваться. В квартире стали появляться какие-то мебельные гарнитуры, которые захламляли все вокруг. Эти гарнитуры не удовлетворяли моих родителей, и они так же исчезали, как и появлялись. Затем привезли пианино. Китти все очень раздражало. Особенно на нее плохо действовали грузчики.

У Китти, видимо, был хороший вкус. Она, как и вся наша семья, не хотела видеть грузчиков и их спрессованные опилки в виде мебели в нашем доме.

Мы уезжали поездом Вильнюс – Брест. Нас провожали с цветами. До Бреста Китти доехала королевой, и в поезде ее никто не беспокоил. Весь ужас начался в Бресте.

У нее были безупречные документы:

Справки о здоровье, о прививках. Все эти документы, нам сказали, нужно было в Бресте обменять на международные в ветеринарном кабинете.

У нас была заблаговременно забронирована гостиница. День-другой надо было оставить на оформление багажа на таможне. Все казалось довольно просто…

Прибыли мы в гостиницу к вечеру, и выяснилось, что мест нет и тем более с собакой. Мама была после инфаркта. Ею занималась подруга Хана Левинсон, приехавшая нас провожать. Во время войны она была девочкой блондинкой-красавицей, разведчицей в Литовской шестнадцатой дивизии, стала видным адвокатом.

Над нами сжалились и дали одну большую комнату, коек на восемь. Нас было шестеро, не считая Китти. Еще две кровати занимали совершенно чужие люди из Минска. Китти легально пронести не удалось; эту толстуху засунули в сумку и поместили в шкаф. Соседка из Минска шкаф открыла и чуть тоже не получила инфаркт. Китька сидела тихо притаившись.

Но перед сном ее надо было выгуливать. Выяснилось, что ни за день, ни за два мы эту проклятую таможню не пройдем. Очередь занимали с пяти утра, и все зависело, в какой день дойдет твой черед. Был сентябрь, погода не слишком плохая, даже бабье лето. Сидели в заброшенных вагончиках, на запасных путях, метрах в пятистах от таможенного терминала. Каких-то толстосумов из Закавказья вызывали вне очереди. Все это устраивали грузчики, которым давались большие взятки. Они уже полностью обнаглели. У многих отъезжающих таких денег не было за всю жизнь. Правда, взятки не всегда помогали во время досмотра. Некоторых не пропускали, даже арестовывали. Мы решили: грузчикам платить в любом случае надо, но никаких взяток за «дополнительные услуги» не давать; потом начинался шантаж за каждый чих.

Китьку в комнате оставлять нельзя: по этажу ходили дежурные. Ее брали с собой. Так она ела и жила с папой и братом целыми днями в вагончике. Оформлять ей международную справку можно было только за сутки до отъезда.

Наша бронь в мягком вагоне пропала. Нужно было ее делать заново, неясно на какой день. Так было практически со всеми, кто ехал поездом.

В конце концов нас вызвали. Отец, брат, я, мой друг и Китька пошли к терминалу в Бресте. Контейнеры с мебелью проворно выгружали; таможенники копошились в огромных деревянных ящиках: искали контрабанду. Как только кто-то из них задавал вопрос повышенным тоном, Китька угрожающе рычала. У нас, кроме фотографий отца с выпускниками-офицерами университета усовершенствования военных врачей и его наград, ничего не нашли. Их требовали оставить. Папа сказал, что это его личные награды и никуда он без них не поедет. Ему было явно все равно; он абсолютно этими медалями не дорожил; и даже посмеивался над несколькими бездарными врачами на этих фотографиях, но, видимо, нервы не выдержали. Залаяла Китти. Фотографии он увез. Из всего багажа не пропустили шесть серебряных ложечек. Шесть у нас уже было, а двенадцать нельзя: лишний вес серебра. Таможенники отворачивались, провоцировали людей бросать что-нибудь недозволенное в еще незаколоченные ящики, а потом проверяли снова и находили криминал. Меня мой друг предупредил; я, честно говоря, хотела кинуть туда колечко, которое они не пропустили. Когда ящики стали уже заколачивать, ко мне подошел таможенник и доверительно попросил показать кольцо.

– Девушка, мы тут вам колечко не разрешили увозить. Покажите его нашему начальнику, может, он разрешит.

Я послушно показала кольцо. У них сразу скривились разочарованные лица и, естественно, никто его «не разрешил». Жалко не поймали «контрабандистку».

На следующее утро побежали оформлять Китьку. Женщина в окошке сказала:

– Собаку нельзя.

– Но у нас же все документы. Нам все разрешили.

– Нельзя в мягкий вагон, и вообще в поезд. Нельзя. Оставляйте свою собаку где хотите.

Маму чуть не сразил второй инфаркт. Она носила единственное колечко с бриллиантом и сунула его женщине в окошко. Та как-то помягчела, но окошко захлопнула и велела прийти после перерыва. У мамы уже не было сил. Пошел отец с этим же колечком. Сидела уже другая. Она спокойно выписала без всяких колец документы для Китти, но не в мягкий вагон, а в общий. Так папа с Китти должны были ехать отдельно от нас с уймой женщин и детей; с целым табором бухарских евреев. Через какое-то время его сменил брат. Но на остановке в Польше проводник увидел Китьку и пригласил в наш вагон. Так Китька до самой Вены ехала на мягкой кушетке, а один из наших мужчин – в общем вместе с бухарцами.