Чтение онлайн

В те времена европейцы и сами помнили об этой реальности. Уже в 1530-х годах, то есть намного позже начала более известной торговли пряностями Португалии с Азией, Лиссабон по-прежнему признавал Африку главной движущей силой всего нового. Например, Жуан де Баррош, советник короны этой страны , писал: " Я не знаю в этом королевстве ига земли, пошлины, десятины, акциза или любого другого королевского налога более надежного... чем прибыль от торговли в Гвинее".

Но каким бы замечательным ни было признание Барросом жизнеспособности Африки, его упущение рабства как основы отношений, возможно, стало первым случаем, когда центральная роль негритянского рабства в эпохальных социальных и экономических изменениях была отрицана или просто пропущена в обоснованном описании опыта современности на Западе. И не в последний. Когда Баррош писал эту книгу, Португалия доминировала в европейской торговле африканцами, а рабство начинало соперничать с золотом в качестве самого прибыльного источника африканских щедрот для Португалии. К тому времени оно уже было на пути к тому, чтобы стать основой новой экономической системы, основанной на плантационном сельском хозяйстве, которая со временем принесет Европе гораздо больше богатства, чем африканское золото или, тем более, знаменитые азиатские шелка и специи.

Малахия Постлетуэйт, ведущий британский эксперт XVIII века по вопросам торговли, говорил как обновленный Баррос, называя ренту и доходы от рабского труда на плантациях "фундаментальной опорой и поддержкой" процветания и социального подъема своей страны. Британскую империю, находившуюся тогда в полном расцвете сил, он описывал как "великолепную надстройку американской торговли и военно-морской мощи, [построенную] на африканском фундаменте". Примерно в то же время не менее выдающийся французский мыслитель Гийом-Томас-Франсуа де Рейналь назвал европейские плантации, на которых работали африканские рабы, "главной причиной стремительного движения, которое сейчас будоражит вселенную". Даниэль Дефо, английский автор "Робинзона Крузо", но также торговец, памфлетист и шпион, превзошел их обоих, когда написал: " Нет африканской торговли, нет негров; нет негров, нет сахара , имбиря, индиго и т.д.; нет сахара и т.д. нет островов нет континента, нет континента, нет торговли."

Постлетуэйт, Рейналь и Дефо, безусловно, были правы, даже если они далеко не понимали всех причин этого. Как станет ясно из этой книги, Африка, как никакая другая часть света, была стержнем машины современности. Без африканских народов, вывозимых с ее берегов, Северная и Южная Америка мало что значили бы в становлении Запада. Африканский труд в виде рабов стал тем провиденциальным фактором, который сделал возможным само становление или развитие Америки. Без него колониальные проекты Европы в Новом Свете, какими мы их знаем, просто немыслимы.

Благодаря развитию плантационного хозяйства и череде изменивших историю коммерческих культур - табака, кофе, какао, индиго, риса и, прежде всего, сахара - глубокие и зачастую жестокие связи Европы с Африкой привели к зарождению по-настоящему глобальной капиталистической экономики. Выращенный рабами сахар ускорил слияние процессов, которые мы называем индустриализацией. Он радикально изменил рацион питания, сделав возможной гораздо более высокую производительность труда. И при этом сахар полностью изменил европейское общество. Как узнают читатели , он сыграл важнейшую, но во многом незаслуженную роль в становлении демократии на этом континенте.

Вслед за сахаром хлопок, выращиваемый рабами на американском Юге, положил начало официальной индустриализации, а также огромной второй волне потребительства. После изобилия калорий обильная и разнообразная одежда для масс впервые в истории человечества стала реальностью. Как показано здесь, масштабы и размах американского хлопкового бума времен антибеллума, который сделал это возможным, были просто поразительными. Таким образом, стоимость , полученная только от торговли и владения рабами в Америке, в отличие от хлопка и других продуктов, которые они производили, превышала стоимость всех фабрик, железных дорог и каналов страны вместе взятых.

Книга "Рожденный в черноте" - это, в частности, рассказ о забытых европейских спорах за контроль над африканскими богатствами, на которых строился современный мир. Испания и Португалия вели ожесточенные морские сражения в Западной Африке за доступ к золоту. Голландия и Португалия, в то время объединенная с Испанией, вели в XVII веке нечто, напоминающее мировую войну, в ходе которой контроль над торговлей самыми богатыми источниками рабов в Африке, современными Конго и Анголой, переходил от одной страны к другой. На другом берегу Атлантики Бразилия, крупнейший производитель сахара, выращенного рабами в начале семнадцатого века, была вовлечена в ту же борьбу и неоднократно переходила из рук в руки. Позже в том же веке Англия боролась с Испанией за контроль над Карибским бассейном. Почему далекие державы так ожесточенно спорили из-за таких вещей? Ответ на этот вопрос дает крошечный Барбадос. К середине 1660-х годов, всего через три десятилетия после того, как Англия внедрила на своих плантациях модель использования африканских рабов - модель, которая была впервые применена в португальской колонии Сан-Томе чуть более чем за столетие до этого, - сахар с Барбадоса стоил больше, чем экспорт металла из всей Испанской Америки.

Как бы ни была эта книга историей классической военной борьбы за контроль над самыми богатыми плантациями и самыми плодовитыми источниками рабов, а также экономических чудес, которые они порождали на разных этапах этой истории, она также является рассказом о конфликте другого рода, нетрадиционном и непрекращающемся: войне с самими черными . Эта война, говоря консервативным языком, продолжалась, по крайней мере, до конца эпохи Джима Кроу в Америке, на которой и заканчивается эта книга. Она включала в себя последовательную реализацию стратегий по подчинению африканцев, порабощению друг друга, вербовке негров в качестве доверенных лиц и помощников, будь то для захвата территорий у коренного населения Нового Света или для борьбы с европейскими соперниками в Америке. Сказанное не означает, что африканцы лишены самостоятельности - вопрос, который будет подробно рассмотрен на этих страницах. Однако влияние этих войн на последующее развитие Африки - еще одна плата за современность - было неизмеримо. В настоящее время общая оценка числа африканцев, привезенных в Америку, составляет около 12 миллионов человек. В этом жестоком, но слишком аккуратном подсчете теряется вероятность того, что еще 6 миллионов африканцев были убиты на родине или рядом с ней во время охоты на рабов, прежде чем их успели заковать в цепи. Оценки разнятся, но от 5 до 40 процентов погибли во время жестоких переходов по суше к побережью или во время многомесячного содержания в барраконах, или загонах, в ожидании посадки на невольничьи корабли. И еще 10 % тех, кто был взят на борт, погибли в море во время атлантического перехода, который стал экстремальным психическим и физическим испытанием для всех, кто ему подвергся. Если учесть, что общее население Африки в середине XIX века составляло, вероятно, около 100 миллионов человек, то становится понятным масштаб демографической атаки, которую представляла собой работорговля.

На западных берегах Атлантики эта война с чернокожими бушевала так же яростно, как и сопротивление, и с ними мы тоже должны считаться. В большинстве плантаторских обществ Нового Света средняя продолжительность жизни негров, ставших объектом торговли, составляла семь лет или меньше. В 1751 году английский плантатор на Антигуа так подытожил господствующие настроения рабовладельцев: "Дешевле вкалывать на рабов по максимуму, малое питание и тяжелое использование, чтобы измотать их до того, как они станут бесполезными и неспособными к службе; а затем покупать новых, чтобы заполнить их места".

Книга "Рожденный в черноте" доводит нас до предпоследних этапов этой войны, рассказывая о том, как в конце XVIII века в Америке вспыхнул "Большой хлопок", создав уникальный сплав бухгалтерии и жестокости. В 1808 году обычный сборщик в Южной Каролине, тогда еще самом сердце американского хлопководства, собирал в среднем 28 фунтов в день. К 1846 году средний сборщик хлопка в Миссисипи сдавал своим хозяевам 341 фунт, что полностью соответствовало росту производительности труда на фабриках Манчестера.

Создавая этот рассказ, мне было важно иметь возможность обнаружить как можно больше физических следов истории, о которой здесь рассказывается, подышать воздухом и походить по земле, где происходили многие из описанных событий и процессов. В этом мне помогла удивительная степень совпадения мест, о которых здесь написано, с моей собственной жизнью - как с биографическими подробностями, связанными с семейной историей, так и с моей четырехдесятилетней карьерой журналиста и писателя. Почти каждый, кто читает эту книгу, так или иначе является продуктом исследуемых здесь историй. Но я, как ребенок двух афроамериканских родителей смешанного и разнообразного происхождения, осознаю это особенно остро.

Мне повезло, что я довольно много знаю о своей семье, особенно по линии моей покойной матери, которая имеет давние и четко прослеживаемые корни в рабстве в Вирджинии, включая тот вид недобровольного расового смешения, который наиболее известен Томасу Джефферсону, а в случае моих предков - другу третьего президента Америки, который проектировал его дом. В завершение этого рассказа я поразмышляю о том, что это значило для меня и как это повлияло на создание данного повествования.

Мне повезло, что я познакомился с Африкой еще во время учебы в университете, сначала как восторженный посетитель во время каникул, а затем прожил там шесть лет после окончания учебы. Я стал журналистом, пишущим об Африке и много путешествующим, и женился на женщине, которая выросла в Кот-д'Ивуаре, но чья семья родом из соседней части Ганы. В то время я совершенно не знал об этом, но именно в нескольких милях от деревни ее предков европейцы впервые наткнулись на богатые западноафриканские источники золота, которые они лихорадочно искали в течение нескольких десятилетий в XV веке. Это было открытие, изменившее мир.