Чтение онлайн

Но в конце концов, и к счастью, старик впереди помер — видимо, просто устал от собственного общества, — и я смог напрячь все силенки маленькой Mazda.

Это было ужасно. Машина соответствует цене и предназначена для тех, кто не любят водить и кому просто нужно средство передвижения. В результате все в ней дешевое и мерзкое. Электроусилитель руля слишком внезапен. Подвеска слишком пружиниста. Торможение слишком резкое. Так что даже на умеренной скорости возникает ощущение, что машина нервная, эмоционально нестабильная и подвержена припадкам.

Все это напоминает сэндвич с заправочной станции. Он сделан не для того, чтобы стать лучшим в мире. Никакой шеф-повар ничего никому не доказывал. Продавец просто предлагает вам некоторые необходимые продукты по самой низкой цене. Никакого трюфельного масла. Никакого домашнего сыра. Никаких приятных сюрпризов для автолюбителя, желающего нечто большее, чем ветчина из покрышки, масло из битума и 129 процентов углекислого газа на километр. Итак, спустя, кажется, несколько месяцев, я добрался до шоссе и нажал на газ на спуске. На моей стороне была гравитация и 85 л. с. В 1957 году это было бы просто здорово, но чертовски мало сейчас. К тому времени, как я выехал на главную дорогу, моя скорость была всего лишь 50 миль в час, а этого совершенно недостаточно, чтобы перебраться на внутреннюю полосу, не услышав скрип тормозов подрезанного грузовика.

Так что вот он я, зажатый, как в том сэндвиче, между грузовиком с польскими пирожками и фурой, на скорости 56 миль в час… и лишенный всякой возможности перебраться на среднюю полосу. У меня просто недостаточно прыти, чтобы отсюда выбраться, поскольку на современной автостраде сзади все время что-то проезжает, а с 1,3-литровым двигателем мне не удастся набрать скорость перед началом маневра.

Неудивительно, что люди, покупающие подобные машины, не понимают, как это вождение может быть приятным или полезным. Действительно, в данных условиях это либо скучно, либо просто ужасно.

Но все оказалось еще хуже. В Бирмингеме портье запарковал мою машину на гостиничной стоянке площадью 4 акра. Этот парень: а) слегка удивился, увидев меня выходящим из такого убожества, и б) отсутствовал на работе четыре дня спустя, когда я хотел забрать машину и ехать домой.

Это означало, что я должен был искать ее сам, а это чертовски непросто, если ничего не помнишь о машине. На помощь мне пришли почти все служащие отеля, и кто-то спросил, как моя машина выглядит. «Имеет форму машины, — ответствовал я, — и скорее всего синяя». А может, и красная. Готов признать, что Mazda2 — хорошая маленькая машина, но для ритма и темпа современной езды, особенно на шоссе, полном BMW М3 и румынских лихачей на грузовиках, она ужасна. Лучше уж ехать на автобусе или на поезде. Или даже ползти на карачках нагишом.

Сегодня, чтобы выжить, нужна мощь, и я действительно думаю, что властям стоит перестать забавляться с камерами контроля скорости, жилыми зонами и платой за въезд в центр. В городах все в порядке. Нужно позаботиться об остальной сети автодорог.

Предлагаю запретить въезд на любую дорогу без ограничения скорости машинам, у которых под капотом нет хотя бы 150 лошадей. Тогда вы не будете меня ненавидеть за то, что я обгоняю вас на своей Lamborghini, а я не буду ненавидеть вас за то, что вы путаетесь у меня под ногами. Не дать нам встречаться — значит сделать британский народ более добрым и склонным к взаимопониманию. Кроме того, мы избавимся от самой страшной опасности на современных дорогах — разницы в скорости.

Мы получим возможность двигаться быстро, а значит, сумеем найти всех потерявшихся собак и все равно поспеем вовремя. Итак, Mazda2 — прекрасная машина. Но боюсь, если бы я руководил Министерством транспорта, я бы ее запретил.

Вчера я перепрыгнул через стенку. Не очень высокую, но мне еле удалось ее преодолеть. Когда я приземлился, у меня перехватило дыхание. И заболело бедро. Это было очень грустно. 47 лет я перепрыгивал через стенки, даже не задумываясь, но теперь буду уделять этому маневру серьезное внимание и тщательно его планировать. Однажды, и уже скоро, сам того не осознав, я перепрыгну низенькую стенку последний раз в жизни.

То же самое с сексом. В какой-то момент человек последний раз занимается любовью, еще не зная об этом. Может, если бы он знал, то вложил бы больше старания в свою лебединую песню. Может быть, именно так было с Джоном Энтвистлом тогда, в номере отеля в Лас-Вегасе. Может быть, он осознал вдруг, что его время пришло, и решил уйти в вихре кокаина с ярко-рыжей шлюхой. [378]

Иногда я спрашиваю себя, что уже делал последний раз. Катался на лыжах? Летал на истребителе? Зажигал на вечеринке до рассвета? Эти мысли всегда наполняют меня грустью и решимостью никогда, никогда не скучать. Жизнь слишком коротка, и оставшееся время слишком ценно.

Поэтому я никогда больше не пойду в церковь. Я никогда не был фанатом младенца Иисуса, но теперь, когда лето моей зрелости клонится к закату, а низенькие стенки становятся слишком высокими, я больше не могу выносить бесконечное пение гимнов и кошмарных псалмов, равно как и приторные проповеди о мире, империализме и охране окружающей среды, которые произносит с кафедры какой-нибудь бородач.

Раньше я мог там сидеть, поджав руки под себя и прикусив язык, чтобы не заснуть, зная, что скоро меня выпустят обратно на свежий воздух. Но сегодня я просто не могу терять время, и у меня в церкви само собой возникает желание придушить священника, дать под зад органисту и прорваться через ризницу к свободе.

Та же проблема у меня и с театром. Мне говорят, что Патрик Стюарт [379] был исключительно хорош вчера в «Макбете». Но это Шекспир, а он уступает лишь Библии. Он мне скучен. Порция никогда не собьет вертолет полицейской машиной, а Шейлок не сведет счеты с жизнью, прыгнув с крыши небоскреба Накатоми Тауэр.

Но здесь, в отличие от кино, телешоу или тоскливой пьянки, вы не можете просто уйти, когда скука окутает вас, как колючее одеяло. Вы в плену у театрального этикета. Вы не можете даже покончить с собой, не вызвав дружное шиканье, под которое фонтан крови из ваших артерий зальет оркестровую яму.

А есть еще дорожные пробки. Когда я поворачиваю за угол и вижу лишь море красных тормозных огней, я не могу просто вздохнуть — как сделал бы кто-то помоложе — и расслабиться, зная, что в конце концов попаду домой. Я испытываю потребность добраться до того, кто устроил эту пробку, — будь то водитель на разбитой машине, болван из автоинспекции, перекрывший дорогу, или же владелец строительной компании, который не торопится, — и сжечь его.

Застрять в пробке и видеть, как жизнь утекает вслед за неустанной вереницей безмолвных вспышек на электронных часах, — это не досада. Это кошмар.

Что приводит нас к Renault Sc'enic. И к Citro"en Picasso. И к Opel Zafira. И к совершенно недорогому покойнику Toyota Picnic. И ко всем остальным ужасным минивэнам, напоминающим вам о том, что, подобно Люси Джордан, [380] вы никогда больше не проедете по Парижу в спортивной машине с волосами, развевающимися от теплого ветра.

Я ненавижу минивэны со страстью психопата. Мне отвратительно, как они сконструированы — исключительно практично, подобно тапочкам на молнии. Они настолько сознательно не стильные, настолько лишены всего, что делает автомобиль интересным или прикольным. Именно поэтому в последние месяцы я так радуюсь, что их наконец затмила новая плеяда внедорожников, которые и в самом деле могут ездить без дороги.