Рождество в Индии
Шрифт:
— Вы что-то хотели спросить? — сказал он.
— Откуда эти цветы, Радж?
— Мистер Стикс прислал.
Меня как бы хлестнуло по сердцу, я едва удержалась на ногах.
Радж подошел ко мне и протянул сложенное вчетверо письмо. С улыбкой я прочла про забавные происшествия, случившиеся с Джоном в пути. С легкой грустью прочла стихи, написанные его рукой. Но в письме содержалась скорбная весть: «Мой друг Марк скончался во время путешествия от лихорадки… Мир его славной душе…»
— Когда будут хоронить Марка? — быстро спросила я у Раджа.
— Сегодня вечером.
Этот день я провела тихо, меня не беспокоили ни мелочи жизни, ни страх, ни воспоминания… Прошлое сделалось как бы прозрачной стеной, незыблемой и пропускающей душевные бедствия, а я тихо рассматривала его.
Когда пришел час, я вышла из дома и отправилась в храм. Народу собралось не много, среди присутствующих в светской толпе я увидела женщину — темнокожую индианку, она стояла у порога, не решаясь войти в наш храм, и вытирала платком глаза, полные слез. После прочтения молитвы женщина бросила горсть земли в яму, где стоял гроб с телом Марка, и быстрыми шагами ушла по извилистой горной тропе. Я смотрела ей вслед с чувством великого сострадания.
Все разошлись, храм был полутемен и пуст, церковный сторож, подметая за колоннами пол, передвигал свою тень из угла в угол, сам оставаясь невидимым.
Хотя свечи догорали, сообщая лиловеющими огнями лицам святых особенное выражение тайной жизни, алтарь был освещен ярко, там блестели серебряные и золотые грани сосудов, огромные, снежной белизны свечи вздымали спокойное пламя к полутьме вытянутых сводов, отблески играли на лице Марии. Взгляд божественной женщины был кротким и полным любви, взгляд был обращен к сидящему на ее коленях ребенку, который, левой ручонкой держась за правую руку матери, протягивал другую ладошкой вперед. Его глаза — эти всегда задумчивые глаза маленького Христа — смотрели прямо на меня.
Я опустилась на колени, молясь о спасении души усопшего. Молясь о своем спасении. Но ни простоты, ни легкости не чувствовала я. Что-то неуловимое и твердое никак не могло раствориться во мне, мешая выйти слезам. Как страстно хотелось мне заплакать!
— Господи, верую ли я?! — воскликнула я с отчаянием. — Верю! — ответила тут же самой себе, — верю, конечно. Нельзя не знать того, но я отвыкла чувствовать веру свою! Боже! Спаси!
Измученная, подняла я глаза. И будто выше поднялось пламя свечей, алтарь стал ярче. И здесь увидела я все, что горело и светилось во мне.
Увидела я сквозь туман, как Джон Стикс, отделившись от фигуры Марии, сел у ног маленького Христа. В грубой одежде путешественника был он, словно лишь теперь спустился с гор или вышел из леса. Христос ему улыбнулся довольной улыбкой, приветливо посмотрела Мария.
Джон взял раковину и приложил к уху.
— Там заключена бесконечность, — тихо сказал он. «Бесконечность» — шепнуло эхо в углах. И Джон подал раковину Христу, чтобы слышал он, как звенит и гудит бесконечность в сердцах.
Мальчик нетерпеливым жестом схватил ее, больше головы была эта индийская раковина, но, с некоторым трудом удержав ее при помощи матери, он стал так же, как Джон, прикладывать ее к уху, слушать, с глазами, устремленными в невидимый звездный простор…
Заметив меня, неподвижно застывшую в безмолвной молитве, сторож некоторое время ожидал, что я поднимусь, — он собрался закрыть храм. Но я не шевелилась, тогда, окликнув, а затем и тронув меня, он принес холодной воды. Очнувшись, я дала ему все деньги, какие были со мной, и усталая, еще не вполне окрепшая после болезни, вернулась домой, спрашивая: как дальше жить?
Глава 26
Стемнело. Я с беспокойным ожиданием сидела в своей комнате перед распахнутым окном и смотрела на розы…
Мне, только что вернувшейся к жизни после перенесенной болезни, снова, со всей полнотой чувства, захотелось увидеть Джона. Но я даже не знала, где он. В письме он ни словом не обмолвился о своем маршруте. С тоской и восторгом я вспоминала наше путешествие, вспоминала в мельчайших подробностях, ставших для меня самым сокровенным даром Бога. Я знала, знанием необъяснимым, что Джон Стикс приедет, вернется, я чувствовала это сердцем, знала также, что он уведомит меня о новом появлении каким-то свойственным лишь ему образом.
Устав от ожидания, я села на крыльцо, зажгла свечу и раскрыла книгу. Вслушиваясь в свое дыхание и в ночные звуки, я стала тихо читать:
Земля достигла там предела, Там взор напрасно бы искал Отдохновенья, вкруг чернела Гряда бесплодных диких скал. И лишь печальная, одна, Росла там жалкая сосна. В ее ветвях ветра гуляли, Сосны сгибая тонкий стан, Над нею тучи нависали, Под ней ярился океан… Там явен был — суров и дик — Природы первозданный лик. В ущелье сумрачном шуршали Сухие стебли тростника, И родники там не журчали, И пересохла там река. Но был суровый этот край Для нас — благословенный рай. О, как мы счастливы там были Наш каждый день, наш каждый час, Весь мир мы с нею там забыли Весь мир друг в друге был для нас! И тихо наша жизнь текла Вдали от суеты и зла. Глаз не сводили мы друг с друга Страсть набегала, как волна, Лишь мной жила моя подруга, Всем для меня была она. И нас узрев из райских кущей, Поведал ангел небесам: Часы любви быстротекущей Равны векам, равны векам… В тысячелетье каждый час Господь преображал для нас. Я пил любовь — и в упоенье Длил сладость каждого глотка; Но скоро чашу наслажденья Я выпил. И была горька На дне ее печаль моя. Но кто еще любил, как я. Никто! И кто был столь любимым? Любимой кто дарил себя. В блаженстве столь невыразимом? И чьи сливались так, любя, В одно и души и сердца, Не ведая любви конца? Кто знал, что горестные годы Нас неотвратно стерегут. И что сердечные невзгоды Разрушат мирный наш приют? Ах, рай наш на краю земли, Увы, сберечь мы не смогли. Но я не тщусь в пустой надежде, Вновь зреть те милые места, Ведь я уже не тот, что прежде, И та, кого любил, не та… И мне чужие те края, Где был когда-то счастлив я. Земля достигла там предела, И рая нет на той земле, Под ветром чудом уцелела Сосна на вздыбленной скале… И ныне сумрачен и дик Покинутой природы лик.Я прочла созвучные моему сердцу стихи и подумала: как странно лелеять что-либо еще не свое, видя и предвосхищая то в книге, говорящей о постороннем! А в это время свое, то, что заключено в сердце, плавает над строками, напряженно и трепетно. Закрыв глаза, я взывала к близкому будущему, призывая его стоном своего сердца.
Читая, или, вернее, держа на коленях книгу, я провела час или два.
Кто-то подошел и спросил:
— Не хотите ли ужинать, миссис Рочестер? Это был Радж. Я была рада его приходу.
— Посиди со мной, Радж, — сказала я ему.
Мы вместе поужинали, Рао принес нам цыпленка, приготовленного по какому-то специальному, лишь ему известному рецепту.
Я похвалила его за старание.
— Как вы себя чувствуете, миссис Рочестер? — спросил Радж, когда мы остались одни.
— Не знаю… Мне кажется… Джон все время стоит у меня перед глазами.
Радж посмотрел на меня с грустной улыбкой.
— Что вы читали? — спросил он, взяв в руки мою книгу.
— Это стихи, Радж… Хорошие стихи.
— Прочтите еще.
— Хорошо.
Я наугад открыла книгу:
Я отложил перо, мне шквальный ветер пел О бригах гибнущих, о буреломных чащах, — Полуночный псалом, утраченный для спящих Невольников забот и повседневных дел. Помыслил я тогда: вот мой земной удел — Внимать мелодии, без меры и созвучий, Чтоб я ответствовал на вещий зов певучий И страстным языком природы овладел. Немногим явственен надгробный стон такой, Зовущий набожно над горем и тоской Давно минувших лет, но он, как буря эта, Порывом яростным печаля сердце мне, О наступающей пророчит тишине, О легкой зыби вод в сиянии рассвета.