Чтение онлайн

В самом деле, забвение, которое должно прийти за ее последним поцелуем, было бы наилучшим из возможных исходов.

Он с жадностью привлекал ее к себе. Она отвечала ласками, не понимая его горячности.

Он был признателен ей: это было для него преддверием смерти.

Болезнь объединяет все живое, и Джон Ауден знал, что она, болезнь, вне понимания живых. Цития — создание, знающее только жизнь, — о ней не догадывалась.

Он никогда не пытался объяснить ей, но с каждым днем вкус ее поцелуев становился солонее, а сами поцелуи — крепче, словно она чувствовала то, чего он ожидал.

А его последний день приближался.

Джон Ауден владел ею; время осыпалось вокруг листками календаря.

Он находился в забытьи, как и любой мужчина, познавший энергию Файоли. Они были последними из женщин. В их слабости была их сила.

Он хотел слиться с нежными изгибами тела Цитии, утонуть в ее глазах и никогда не всплывать.

Он проиграл и сознавал это, ибо слабел с каждым днем. Теперь он с трудом выводил свое имя в расписке, которую предъявлял робот, лязгающий при каждом шаге и сокрушающий грудные клетки и черепа. Джон Ауден завидовал бездушному созданию. Бесполому, бесстрастному, целиком посвятившему себя выполнению долга.

Перед тем как отпустить робота, он спросил:

— Как бы ты поступил, если бы нашел нечто, выполняющее любое твое желание?

— Я… постарался бы… удержать это, — ответил робот. Он повернулся и загрохотал прочь через Великое Кладбище. Его куполообразное тело матово отсвечивало в красном свете.

— Да, — сказал Джон Ауден. — Только это нечто никогда не появится.

Цития по-прежнему не понимала его. Тридцать первым днем они вернулись туда, где жили целый месяц. Он ощущал присутствие смерти, близко, совсем близко подошедшей к нему.

Цития была прекраснее, чем когда-либо, но он боялся этой последней встречи.

— Я люблю тебя, — наконец сказал он то, чего никогда прежде не говорил, и она погладила его брови и поцеловала их.

— Знаю, — ответила она, — но время твоей любви подошло к концу. Перед тем как опустится занавес, мой милый Джон Ауден, скажи только одно. Что делает тебя непохожим на других? Почему то, что ты знаешь, несказанно больше, нежели может знать простой смертный? Как случилось, что ты незамеченным подошел ко мне в тот вечер?

— Потому что я уже мертв, — объяснил он. — Разве ты не видишь этого в моих глазах? Разве не чувствуешь холод, когда я касаюсь тебя? Я оказался здесь, вместо того чтобы спать вечным сном. Сном, который завладел мной и заставил забыть, что я жду лекарства, возможно, несуществующего лекарства, от одной из самых последних оставшихся во Вселенной беспощадных болезней.

— Не понимаю, — призналась она.

— Поцелуй и забудь, — ответил он. — Так лучше, ей-богу. Без сомнения, никогда не появится лекарство от того, что всегда остается в тени. И я тоже забуду. Ты должна была почувствовать смерть во мне, когда я вернул себе человеческий облик, — такова уж твоя природа. Я возвратился, чтобы подарить тебе блаженство, понимая, что ты — Файоли. Ты прими его и знай, что я его разделяю. Я приветствую тебя. Всю жизнь я искал тебя, не сознавая этого.

Но она из любопытства спросила (впервые воспользовавшись их близостью):

— Как же ты балансируешь между жизнью и не-жизнью, что удерживает тебя в сознании, но не дарует жизнь?

— Все происходит внутри тела, которое я, к несчастью, занял. Стоит коснуться определенной точки слева под мышкой, и легкие прекратят работу, а сердце остановится. Меня поддерживает электрохимическая система, чем-то похожая на системы моих роботов (невидимых для тебя, я знаю). Я сам пошел на это, потому что боюсь забвения. Я добровольно стал сторожем при кладбище вселенной, где ничто не смотрит на меня, не чурается моего вида, отмеченного смертью. Вот почему я таков. Поцелуй меня, и покончим с втим.

Но, приняв обличье женщины (или она всегда оставалась женщиной?), Файоли, назвавшаяся Цитией, была любопытна и, спросив: “Здесь?”, дотронулась до его тела слева под мышкой.

Он исчез, в который раз познав холодную логику, не признающую эмоций. И поэтому он не стал возвращаться к жизни.

Зато он увидел, как она ищет его. Она проверила каждый закуток и, не сумев обнаружить живого человека, всхлипнула, всего один раз, но так же тоскливо, как той ночью, когда он впервые увидел ее, затем появились крылья, тихо забились, затрепетали, замерцали, черты лица стерлись, и тело медленно растаяло — столп искр встал перед ним и пропал…

Вот историк Джона Аудена, человека, который любил Файоли и жил (если можно так выразиться), чтобы рассказать о своей любви. Никто не знает этого лучше меня.

Лекарство не было найдено. Но совершенно точно, что он по-прежнему бродит по Ущелью Мертвых, разглядывает кости, иногда останавливаясь перед скалой, где встретил ее, и моргает словно от слез (но слез нет), и удивляется приговору, вынесенному им самим.

Вот и все. Мораль: жизнь (а возможно, и любовь) непобедима, но есть нечто сильнее жизни (и любви). Только Файоли могли бы подтвердить мои слова, но они больше не вернутся сюда.

Они до смерти боятся этого места.

Днем, если им прикажут, они с лязгом бродят среди надгробий, но даже Центральный Контроль не в силах заставить их искать меня ночью, несмотря на ультра- и инфракрасное оборудование. А в мавзолей они не войдут никогда.

Это очень удобно для меня.

Они суеверны — это у них в схемах. Они созданы для того, чтобы служить Человеку. С тех давних времен, когда Человек еще жил на Земле, в их схемах остался страх перед своим создателем, благоговение и преданность. Даже последний человек, покойный Кеннингтон, при жизни командовал всеми роботами Земли. Его почитали, и все приказы его выполнялись беспрекословно.

Человек для нас остается человеком, живой он или мертвый. Кладбища, соединяющие в себе рай и ад, таят в себе нечто людское и пугающее, и поэтому останутся вдали от городов, пока существует Земля.

Но даже сейчас я смеюсь над своими собратьями, а они выглядывают из-за надгробий и просматривают водостоки.

Они ищут — и боятся найти.

Меня.

Я, бежавший со свалки, стал для них легендой. Мне, одному из миллиона, дефектному, посчастливилось незамеченным пройти контроль. Я отключился от Центрального Контроля и стал свободным роботом.

Я люблю кладбища, здесь всегда спокойно, нет сводящего с ума топота, лязгающей толпы. Мне нравится смотреть на зеленые, красные, желтые и синие штуковины, именуемые цветами, которые растут на могилах людей. Я не страшусь этих мест — электрическая цепь страха у меня тоже дефектна.

Однажды меня поймали, удалили источник питания и выбросили на свалку.

Но на другой день я бежал. Обнаружив побег, они страшно перепугались: у меня нет самозаряжающегося источника питания — дефектные индуктивности в груди действуют как аккумуляторы. Однако их нужно часто подзаряжать. И есть только один способ…