Чтение онлайн

Я взглянул на Бориса. Он так и лежал на дне линейки без сознания. Взять эту записку как улику? Кому ее передать? Ну, Паше, конечно. Но, может быть, Паша будет меня ругать, если я это сделаю? Я только предупрежу и спугну Бориса, и он опять будет отрицать, как тогда с золотым. Нет, этот вор еще и шпион, предатель, агент и пособник врага — здесь надо действовать тоньше, обдуманнее. Захватить все нити. Не одного Бориса, а всю банду.

Осторожно, не сводя глаз с Бориса, я одной рукой оттянул борт его пиджака, а другой положил записку на место. А письма Листера?.. Оставить себе? Нет, нельзя. Борис узнает, что у него вынули бумаги из кармана, и будет подозревать, что прочли и ту. Так же осторожно я положил в карман Бориса и корреспонденцию Листера.

Не буду описывать детали своего приезда в больницу, ахов, выражения симпатии, неподдельного страдания в глазах Кати, когда она увидела мою разбинтованную ногу. Ушиб Бориса оказался легким, он был просто оглушен. Я торопился к Паше и тотчас же объявил, что еду в город и вернусь через час, два. В последнюю минуту, когда лошадь уже трогалась, я сказал неожиданно для самого себя: «Катя, садитесь, Паша будет рад вас видеть». Катя с радостью вскочила в линейку. Через полчаса мы сидели у Паши, лицо которого осветилось радостью при виде Кати, а быть может, в какой-то мере и меня.

— Садитесь и рассказывайте, каким ветром вас занесло.

Что я сделал? Может быть, вы будете ругать меня, я взял и при Кате — у меня было какое-то инстинктивное чувство, что, хотя она и девочка, ее сдержанности и внутренней силе можно безгранично доверять, и ведь мы же с ней вместе слушали разговор Юли с греком в киоске, так что она была свидетельницей, — выложил свои логические догадки по поводу двух шпионящих друг за другом групп и содержание перехваченной записки.

Паша слушал, не проронив ни слова. Он ни разу не перебил, не задал вопроса — ах, как я люблю и уважаю таких слушателей! — но глаза его не отрывались от меня.

— Так ты уверен, что помнишь всю записку наизусть, каждое слово? — спросил он.

— Абсолютно каждое.

— Дай я запишу.

Я продиктовал.

Паша глядел молча на написанное, потом поднял глаза и по-прежнему молчал.

— Что же делать, Паша? — спросил я. — Пока он еще без сознания, может быть, взять у него записку?

Паша с сомнением покачал головой:

— Нет, не стоит.

— Но тогда он ее передаст по назначению.

— Пусть передает.

«Что это значит? — мелькнула на мгновение мысль. — Паша решил легкомысленно? Но не похоже на него».

— Так оставить записку? — Я сознавал, что говорю лишнее, но я жаждал деятельности.

— Да, — ответил он, сжав рот.

Что-то внутри меня оборвалось. Я почувствовал себя уязвленным. Я ему все рассказал, я исполнил свой долг, а он мне ничего не говорит. Значит, не доверяет. Настроение было испорчено. Я не мог смотреть ни на него, ни на Катю. Начало было таким захватывающим, а теперь...

Я поднялся и почти сухо, не глядя на них, распрощался и ушел.

Приехав домой и отоспавшись после усталости и жары, я утром уселся думать. Опять книги на время опостылели мне. Итак, Паша вновь и вновь обидел меня. Он что-то знал и не хотел со мной делиться. Это было и стыдно и больно. И, наверное, Катя заметила. Не могла не заметить. Впервые я был так унижен при ней. Ясно, Паша и она — это одно, а я другое. Что же делать? Плюнуть на все? Э, нет, плевать на такие вещи не годится. Тут кругом изменники, белогвардейцы, а я нырну в кусты и буду сюсюкать над поэзией, заниматься переводами. Литература бессмертна, я знаю ей цену, и никто не заставит меня усомниться в этом. Но есть и сегодняшний день, сегодняшний долг, сегодняшняя живая драма. Я должен действовать и буду действовать! Без Паши! Нет. Без Паши нельзя. Ведь как он слушал, даже записал то, что я продиктовал. Я нашел и сообщил что-то важное — в этом нет сомнения. А вот что — он мне ничего не сказал... Ну что ж!.. Я тряхнул головой и словно сбросил на время обиду.

Теперь надо подумать о деле. Не сегодня-завтра вернется из больницы Борис. Как я уже решил, буду держать глаза и уши открытыми и соображать, главное — соображать.

Мои размышления были прерваны стуком подъезжавшей арбы. Я выглянул. В ней сидел Борис. Голова его была забинтована.

Что меня научило разыграть симпатию к этой гадине — не знаю, но я подошел и с участием осведомился:

— Здорово, Борис, ну как, цел?

— Цел, — ответил он настороженно.

— Заходи, сделай привал, — пригласил я, хотя до тех пор избегал его, как чумы. Он вошел, но в том, как он опирался на мою руку, как входил, чувствовалась какая-то напряженность.

— Хочешь чаю? — спросил я гостеприимно.

— Да нет, не надо. Мы останавливались в Вуадиле, кормили лошадей, и я позавтракал.

Мы помолчали.

— Да, помнишь, — начал он, — я ведь вез бумаги от Листера, чтоб ты передал Паше...

Он оборвал речь и пытливо поглядел на меня.

— Какие бумаги? — наморщил я лоб. — Я никаких бумаг Листеру не передавал.

— Да нет, — прервал он меня нетерпеливо, — не Листеру, а от Листера. Я вез, а ты должен был передать Паше.

— Ну так давай, свезу, передам.

Чело Бориса явно светлело:

— Да теперь уж не нужно, дубина ты стоеросовая. Я передал Кате.

Тут я нашел уместным имитировать вспышку гнева:

— Тогда чего же ты ко мне пристаешь? И я тебе не дубина стоеросовая. А сейчас пойдешь к Листеру ябедничать, что я чего-то не сделал, — я тебя знаю.

У Бориса явно отлегло.

— Не бойся, черт с тобой, все это не имеет значения.

Даже физически было видно, что момент напряжения прошел. Он размяк, потянулся и сказал:

— Устал я от этой чертовой жары. Можно у тебя тут полежать?

— Ложись, — отвечал я коротко, не желая пересаливать.

— Не понимаю, как ты можешь спать на этом прокрустовом ложе! Неужели не можешь приказать твоим папуасам набить тебе сенник?

— Не могу.

— Как — не можешь? — удивился он.

— Не хочу! — отрезал я. — Не все такие неженки, как ты.

И в самом деле, вряд ли я мог приказать узбекам заботиться о моих личных удобствах. Кроме того, пока Борис не пожаловался, мне и в голову не приходило, что мое ложе жесткое.

Он полежал минут пять, потом начал ерзать, и было видно, что внутри него шла какая-то борьба. Вдруг он поднялся на локте и каким-то элегическим тоном начал:

— А все-таки, если подумать, интересное путешествие мы с тобой совершили, Глеб.

Я молчал.

— Урал, степи, верблюды, а каких только людей мы не видели: киргизы, сарты...

Я неопределенно промычал, боясь сказать что-либо невпопад, что спугнуло бы его.

— Ну ладно. — Он вновь откинулся и лег. — Ты безнадежен.

Еще через несколько минут он спохватился:

— Ну, надо ехать дальше. Хочешь к нам?

Ничто не могло более соответствовать моему настроению и моим намерениям.