Чтение онлайн

— Слово Мефодию Евтихиевичу, — объявил председатель, и в помещении разом стало тихо.

В окна с мягким дробным стуком билась снежная крупа. На улице разыгрывалась очередная пурга.

— Выходит, виноват во всем один Колупаев! — тонким голосом заговорил Мефодий Евтихиевич. — Выходит, скот малоудойный — виноват Колупаев, кормов недостача — виноват Колупаев, свиньи захудали — Колупаев…

— Да, ты, шкура, ты! — перекрывая фальцет Колупаева, тоже пронзительно-тонким голосом закричал неизвестно откуда появившийся вблизи трибуны маленький мужичишка с опухшим от пьянства лицом, с вывалянными в птичьем пуху нечесаными волосами.

Незабываемое лицо было у этого колхозника. Андрей смотрел на него, как на сказочного Карлу. Самым же примечательным в лице этого Карлы был нос — крошечный, круглый и совершенно красный, похожий на редиску.

— Кто это? — спросил Андрей своего соседа.

— Счетовод Кривоносов. Бобыль безродный, пьяница, но в счетном деле собаку съел.

Кривоносов был одет в затёртый до глянца коротенький полушубок и в не по росту большие растоптанные валенки.

Изъяснялся он какими-то донельзя изуродованными словами, казалось. Кривоносов и не произносил их, а они самосильно вылетали из его огромного рта.

— И ты лучше смывайся с дебета! — кричал он Колупаеву. — Тебя давно надо списать в расход, потому что ты распроарчибил египетский! Ты липовые сводки о кормозаготовках принуждал меня! И ты людей против председателя наканифоливал. Незамедлительно испаряйся, а не то я такие преступно-уголовные твои фуговки расконспирую, что все ахнут. И сам очищу баланс!

Кривоносов выкрикивал устрашительные слова так громко, рот его был раскрыт так грозно; что Колупаев, стоя на трибуне, онемел. Всего ожидал он, но только не предательства со стороны твоего закадычного дружка.

— И ты разинкассируйся, исчезни! Я хоть маленько и приверженный к спирто-водочному тресту; но еще не пропил совесть. Нет, не пропил! И я в последний раз предъявляю тебе окончательный счет: ух-хо-о-ди!

Маленький, взъерошенный, полупьяный счетовод; ринулся с кулаками на онемевшего Колупаева.

Только что решивший «драться до последней капли крови», приготовивший убедительное опровержение Заплаткиной и Калабушихе, готовый от обороны перейти к наступлению, Мефодий Евтихиевич при словах Кривоносова откровенно испугался: «Он может! В горячности все может!» На голом черепе Колупаева росинками проступил пот. Он стал пятиться от разъяренного счетовода.

Поднялся смех. Женщины схватили Кривоносова за руки и посадили на скамью.

— Продолжайте, Мефодий Евтихиевич! — предложил председатель.

Но Колупаев с оскорбленным видом нахлобучил шапку и медленно пошел к выходу. Перед ним расступались.

Он шел, не глядя ни на кого, запнулся о чью-то подставленную ногу и чуть не упал.

— Держись за землю! Находку — пополам!

Обвальный хохот, как освежающий гром, прокатился по переполненному помещению. Когда же дверь за Колупаевым закрылась, кто-то крикнул:

— Духота! Перерваться бы!

— Переры-ыв!.. Перерыв!

Во время перерыва Леонтьев подошел к Андрею. По лицу секретаря райкома было видно, что он доволен ходом собрания.

— Ну, а ваше мнение, Андрей Никодимович, по вопросу, всплывшему совершенно неожиданно?

— Вы это об основном направлении хозяйства ждановцев? — радостно встрепенувшись, подался Андрей к Леонтьеву.

Василий Николаевич, смеясь, положил руку на плечо молодого агронома.

— Пока не надо… Давайте-ка лучше я познакомлю вас с Боголеповым. По всей вероятности, вам с ним близко работать придется… Константин Садокович! — крикнул он Боголепову, стоявшему с Рябошапкой и Костроминым.

Боголепов в два шага очутился рядом с Леонтьевым.

— Познакомьтесь, Константин Садокович: главный агроном МТС Андрей Никодимович Корнев, рьяный ваш сторонник в вопросах животноводства и… вообще, — устремив хитровато-улыбающиеся глаза на Андрея, отрекомендовал его секретарь.

Андрей с удовольствием протянул руку, показавшуюся ему вдруг такой маленькой по сравнению с боголеповской. Он с нескрываемым восхищением смотрел на геркулеса: юношеское преклонение перед физической силой еще прочно властвовало над душой Андрея.

Боголепов бережно взял руку молодого агронома, как подушкой накрыл ее сверху левой рукой и обласкал его и дружеским касанием рук и взглядом черных глаз.

— Рад познакомиться. Все поджидал. Думаю, свежий человек. А новая метла чисто метет… — Боголепов, показав снежную белизну зубов в улыбке, как-то братски доверчиво посмотрел на секретаря райкома и на Андрея, точно говоря: «Принимайте меня таким, каков есть, а кривить душой я не буду». — Заглянут же, думаю, когда-нибудь и руководящие партийные работники и эмтээсовцы к нам, на нашу памирскую крышу…

— Еще до снегов собирался ознакомиться с почвами и с рельефом ваших полей, да не справился и с ближними колхозами, — смутился Андрей.

— Конечно, мы не под руками у эмтээс, мы бедны, натуроплаты с нас не много, значит, зачем к нам в первую очередь… — Великан помолчал немного. — Вот так всегда и получается с нами, горцами, — грустно заключил Боголепов. Во время разговора он не отводил глаз в сторону, а смотрел, как когда-то учил Андрея отец, в глаза собеседнику. — Буду прямо говорить: прежний главный агроном за все годы ни разу к нам не заглянул. Как-то даже слышал я такой разговор стариков… — Боголепов осмотрелся по сторонам и чуть утишил свой бас. — «Почему это оттудова, с самого верху, никто не приедет к нам, не посмотрит, как мы с обманной этой пустоколосой, туманом хваченной пшеницей да с полеглой рожью мучаемся… Ездят все к Гринькову, к Серенкову, к Лойко — одним словом, к миллионщикам. А у них и без того всего полно, а к нам даже и районные работники редко заглядывают… Тракторы, и те дают нам в последнюю очередь и всегда самые заплатные…» Вот что говорит народ. И, буду прямо говорить, верно рассуждают. Мы тут больше бумажками руководствуемся. А бумага…

— …бумагой и останется, — закончил фразу за него Леонтьев. — Народ у вас отличный. И колхоз свой, видать, горячо тут любят. А это самое главное. С таким народом и горы понизить можно…

— Народ-то, буду прямо говорить, хороший, но очень меня волнует ваша точка зрения на пересмотр посевных планов по нашему колхозу. Прежние руководители боялись и заикнуться об этом в крае. Говоришь с ними — соглашаются, поддакивают, а как до дела — в кусты. Хребтюк, видно, жидковат, смелости маловато, что ли, Василий Николаевич? — не сводя глаз с Леонтьева, наседал на него Боголепов. Чувствовалось, что вопрос этот не дает ему покоя.

Андрею очень понравилась чуждая политиканства прямота Боголепова. Он вместе с ним волновался: «А какую позицию займет Леонтьев?»

Секретарь райкома отлично понимал волнение Боголепова и главного агронома и продолжал все так же улыбаться, точно испытывал их терпение.

— Я слышал, Константин Садокович, что вы о машинах сильно тоскуете? — вдруг спросил он Боголепова.

— Тоскую! Даже очень. Да и как не тосковать о машинах человеку, который понюхал масляного, машинного воздуха мастерской! Не верите, все ещё коробки скоростей, шатуны и магнето снятся. Да что там, буду прямо говорить; недавно увидел целую картину. Будто кошу я сцепом двух комбайнов… Пшеница — по грудь! — Боголепов отмерил высоту хлеба. — Колос к колосу, как перемытая! Четыре трехтонки на ходу с трудом управляются с бункерами. И так мне радостно глядеть на комбайны и на поле! А уж поле — с мостика не оглянешь… И вдруг — не шумело, не гремело — черная-пречерная; с белым подбрюшьем градобитная туча. Близится, наплывает: уже холодом, как с ледника, пахнуло… А я жму и жму! И вдруг слышу, молит меня Лизок: «Да пусти! Пусти же Костя!» Вот, она, техника-то, как заедает нашего брата!