Чтение онлайн

Однако с «Калевалой» произошло то же, что и с другими великими произведениями искусства, да и вообще духовной жизни. Их непосредственное живое влияние было утрачено, и они превратились вначале в обычный литературно — эстетический феномен, а затем в школьное произведение. В посвященных «Калевале» лекциях, организованных в начале XX столетия в Хельсинки, Рудольф Штайнер помог нам по — новому взглянуть на духовные истоки этого произведения. Он даже указал на то, что данный эпос должен совершить человекоформирующую работу для будущего, не уступающую той, которая с древних времен до нашего времени совершается эпическими поэмами Гомера.

Прочитанная им в 1912 году серия лекций о «Духовных сущностях небесных тел и царств природы» также была построена в духе диалога с душой народа. В духовной памяти, в том виде, как она живет в финском мире, он видел нечто подобное оплоту надличностной совести для грядущих времен.

Все коротко рассказанное мною в этой главе о Рудольфе Штайнере и его отношении к душе народа носит, естественно, незавершенный характер. Это не более чем первая попытка, но все же за каждым из коротких рассказов стоят результаты личного опыта и воззрения, которые можно было бы развивать и дальше. Я знаю: современному человеку становится все труднее даже подумать о том, что у каждой страны, у каждого отдельного народа есть своя особая миссия. Слишком драматичными оказались результаты «национальных идеологий», если их исповедовать фанатично. Люди склонны полагать, что идеология как ответ на духовные потребности людей должна предоставлять в распоряжение каждого человека все, что ему нужно, в любое время и в равной степени. Но потом выясняется, что в этой столь важной области человеческого бытия был сделан не более чем еще один шаг поступательного развития и никакого органичного понимания действительности не достигнуто. Духовное созерцание души народа с позиций духовной науки Рудольфа Штайнера никогда не приведет к эгоцентрическому фанатизму, зато оно может воодушевить народ в социальном плане и способствовать его развитию. Оно выявляет характерные свойства и задачи народной души, обеспечивая тем самым возможность самопознания. Но плоды этого самопознания служат всегда возвышенным целям, они ценны только на службе Мироздания. Ибо истинное самопознание делает человека в этом случае, как, впрочем, и везде, скромным: оно позволяет отчетливо видеть границы собственного существа, призывает искать и находить в другом человеке то, что пока еще не дано тебе самому.

Почти в каждую из названных стран Рудольф Штайнер отправлялся лишь тогда, когда его призывали развернуть там свою духовно — научную деятельность. Он путешествовал, чтобы работать, и к каждому народу, к каждой стране, куда его звали, он проявлял одинаково большой и душевный интерес. Правда, была одна страна, которую он во время своих лекционных турне проехал с севера на юг, но в то же время перед Первой мировой войной охотно посещал и для отдыха. Этой страной была Италия. В различных лекциях он сказал немало важного и о складе души ее жителей, и об их роли «в концерте Мироздания». Сейчас мы не будем подробно останавливаться на этом. Но наверняка каждому, кто отправляется в Италию, будет интересно узнать мнение Рудольфа Штайнера об итальянском ландшафте. Он подчеркивал, что этот ландшафт сложился вполне определенным образом под влиянием высших существ, способных создавать формы. В результате его композиция, его пропорции способствуют тому, что мысли людей, взирающих на него, благотворным для них образом, как бы самопроизвольно, приобретают стройность.

Такое самостоятельное упорядочение мыслей, их смягчение, просветление в известной мере придает бодрости, а порой даже и приводит к выздоровлению — подобное воздействие наверняка испытало на себе бесчисленное множество людей. Рудольфу Штайнеру, чье мышление с самой ранней юности во всем стремилось к светлому, гармоничному духовному началу, наверное, нравилось ощущать в этом ландшафте нечто такое, что в понимании искусства было гениальным. И это нечто позволяло ему на короткое время забыть о противоречиях внешнего мира и самым непосредственным образом в полном покое пребывать в себе самом.

Невольно возникает вопрос: а нашло ли отклик у самих современников такое поистине космическое присутствие Рудольфа Штайнера в культурной жизни народов? Показательным в этом смысле является одно высказывание, рожденное французской духовной жизнью, которая всегда была по — особому открыта для всего того, что имеет космические масштабы. Меня очень тронуло его появление в прессе. Оно было сделано уже после смерти Рудольфа Штайнера одним известным журналистом. Речь идет о французском журналисте Жюле Зауервейне. Его, объездившего весь мир и встречавшегося с сотнями выдающихся современников, как — то спросили, какая же личность произвела на него самое сильное впечатление. Не задумываясь, он ответил: «Из всех королей, князей, президентов, министров, ученых, писателей и выдающихся деятелей в сфере экономической и практической жизни, с которыми мне довелось познакомиться за несколько десятилетий своей деятельности, никто не произвел на меня такого глубокого впечатления, как немецкий философ Рудольф Штайнер»: «Aucun — comme le philosophe allemand Rudolf Steiner» [2] .

Эти слова Гёте из стихотворения «Завет» подходят не только для последней главы моих размышлений. Они могут быть эпиграфом и для любого еще не написанного очерка о встречах с Рудольфом Штайнером.

Как многое в жизни при первом появлении нас поражает, делает счастливыми и даже ослепляет… Но со временем его значимость как бы снижается, оно вянет, блекнет и оставляет после себя чувство разочарования. Однако есть ценности, которые обретают блеск не только благодаря воспоминаниям; которые кажутся все более значительными по мере того, как мы на них смотрим и переживаем, и которые заставляют нас из глубин собственного существа подняться высоко над самими собой. К этим поистине бесценным явлениям принадлежат, по моему убеждению, семена духовности, что посеяны в мире благодаря жизни и деятельности Рудольфа Штайнера.

Большинство людей, заслышав о «духе», смущенно устремляют свой взор в заоблачные выси. И лишь немногим известно, что реальность практической жизни обусловлена именно духом: дух учит нас выявлять самую суть, как в человеке, так и в материи; дух укрепляет нас в сфере духовного и материального, позволяя решать любые задачи.

Когда я думаю о том, как люди благодаря общению с Рудольфом Штайнером перерастали самих себя, перед моими глазами возникает образ столяра, с которым я познакомился в свои студенческие годы в Гейдельберге. Человек, представший тогда передо мной, не сильно отличался от типичных молодых немецких людей ремесленного сословия. Необычным в нем был лишь идеализм, с позиций которого он судил о действительности, и удивительное горячее почитание Рудольфа Штайнера: на нескольких его выступлениях ему довелось побывать. Был ли он тогда знаком с ним и лично, я не знаю. Короче говоря, приятный, простой, молодой человек, которому охотно закажешь изготовить стенной шкаф, но от которого вряд ли можно ожидать, что он будет свободно себя чувствовать, сидя за одним столом с архитектором.

Потом наши пути разошлись на несколько десятилетий, и я его увидел вновь только после Второй мировой войны. Но что стало с этим человеком! В своем деле он добился не то что хороших, а просто замечательных успехов. Он научился придавать своим работам черты художественных произведений. Именно поэтому Рудольф Штайнер привлек его к решению важных задач, возникавших при строительстве первого Гётеанума. Став настоящим мастером, столяр перенял разработанный в ходе этого строительства стиль и воплотил его в своей квартире, воспроизведя живые архитектурные формы. Оказавшись в ней, я изумился: здесь дышалось легко, моему духу и моей душе было хорошо. Но еще больше меня поразил сам столяр, то, как он вел себя в кругу своей семьи. Передо мной был человек, занимавший весьма уважаемое положение в своем городе; его жизненный опыт и его образ жизни соответствовали тому, что обычно встречается только в высшем свете. Он мог бы спокойно представлять свой город во время визита главы какого — либо иностранного государства. Он сумел бы не только ответить на любые вопросы, но и произвел бы солидное впечатление на переговорах. И всего этого он достиг не в результате обучения в какой — либо академии, не в результате обширных поездок по чужим странам. Он стал всецело образованным человеком благодаря живому соприкосновению с духовной наукой Рудольфа Штайнера.

В том же городе жил и другой ремесленник, чье развитие было направлено преимущественно в глубь себя. Он был портным и тоже считался учеником Рудольфа Штайнера. С этим живущим в спокойном уединении портным и его небольшой семьей мне довелось за два года до Первой мировой войны праздновать незабываемое Рождество. С тех пор мы лишь обменивались письмами на рождественские праздники. Он посылал их из своей маленькой скромной мастерской, я же — из различных мест, хаотично меняющихся в соответствии с этапами моего жизненного и образовательного пути. И мне открылись удивительные вещи: что бы я ни пережил и ни испытал, какими бы разнообразными и новыми ни были факторы, с которыми я сталкивался в жизни, все мой корреспондент сумел понять, на все откликался не просто живо и участливо, а еще и так, что это помогало мне продвигаться дальше. Когда после долгих жизненных странствий я как — то снова остановился у него, меня охватило чувство, будто я беседую со всемирно признанным и ни на что не претендующим мудрецом. Этот человек тоже осознавал и признавал, что всем, чего ему удалось достичь, он обязан Рудольфу Штайнеру. В этой одухотворенной скромности он стал и остался навсегда одним из добрых гениев моей жизни.

Насколько неправильно считать, будто дух обитает где — то в заоблачных высях. В этом я наглядно убедился несколько лет назад. Свободную вальдорфскую школу в Штутгарте посетил американский офицер, занимавшийся вопросами образования и воспитания. Я имел удовольствие сопровождать этого общительного и любезного человека. Помимо прочего мы посетили и мастерскую по рукоделию. Я его оставил там один на один с учительницей и множеством оживленных детей, а сам отправился к другим учителям — предупредить их о предстоящем визите. Снова вернувшись в мастерскую, я увидел, что офицер все еще находится там и… увлеченно вяжет что — то спицами.

«Господин майор, — сказал я, — известно ли вам, что то, чем вы сейчас занимаетесь, полностью отражает сущность вальдорфской школьной педагогики?»

«О да, — ответил он, — я это знаю, даже хорошо знаю». Поймав мой удивленный взгляд, он рассказал следующее:

«Я уже давно знаком с искусством воспитания Рудольфа Штайнера, и мое знакомство с ним произошло необычным образом. В юности я в качестве морского кадета отправился в плавание по Атлантическому океану. Однажды воскресным утром, когда я был как раз свободен от вахты, мне захотелось непременно сделать что — нибудь полезное, такое, что делают обязательно руками. Я раздобыл обтирочные концы и принялся надраивать иллюминатор каюты. В тот момент, когда я проворно драил и полировал этот иллюминатор, меня неожиданно окликнули: «Фенрих, чем это вы тут занимаетесь?» Я обернулся и увидел стюардессу, которая смотрела на меня отчасти с упреком, отчасти с улыбкой. Она подошла поближе: «Фенрих, это ведь моя работа». Я засмеялся и ответил: «Ничего страшного. Знаете ли, то, что я сейчас делаю, я делаю из принципа. С детства я проникся убеждением, что руки человеку даны не для того, чтобы они у него бесполезно болтались подобно паре перчаток. Он должен употреблять их на дело, действовать ими, или он человек только наполовину».