Чтение онлайн

Однако страхи мои оказались безосновательными. Калитка в высоком заборе была открыта настежь и даже закреплена специальным устройством, чтобы ее не захлопнул ветер. Собаки, если они и имелись во дворе, никак себя не проявляли. На флагштоке, вырастающем из альпийской горки, трепетал черный шарф.

– Это что, пиратский флаг? – насторожился мой внутренний голос.

Доносящийся со двора размеренный стук дополнил воображаемую картинку образом старого корсара, хромающего на деревянной ноге.

– По бим-бом-брамселям, – озадаченно пробормотала я, проходя в калитку.

На крыльце дома высилась растопыренная стремянка, на ней стоял гражданин в оранжевом комбинезоне поверх толстого «водолазного» свитера. Пират-водолаз неспешно стучал молотком, приколачивая к дверной притолоке сосновую гирлянду, перевитую лентами. Если бы это были банты из красного атласа, я бы подумала, что гражданин заплутал во времени и с большим опережением графика готовится к встрече Нового года, но черный креп никак не ассоциировался с праздниками.

– Здравствуйте, – машинально сказала я, уже догадываясь, что с пожеланием хозяевам здоровья я сильно опоздала.

Неужели вчерашнее ДТП на перекрестке Сливовой и Абрикосовой имело фатальные последствия?! Я видела Кису сразу после аварии, она была жива и целехонька, ни одного акрилового коготка на лапках не поломала!

– Может, нежное создание не перенесло выяснения отношений с владельцем второго разбитого автомобиля? – предположил мой внутренний голос.

Я покачала головой. Знаю я таких Кис! С виду они нежные и трепетные, как весенние примулы, но под розовой плотью прячется стальной каркас, а губки бантиком скрывают три ряда акульих зубов. Гламурная Киса – создание куда более хищное, чем уссурийский тигр. Не зря тигров почти всех истребили, а Кис развелось, как тараканов!

К тому же с водителем второй пострадавшей машины Киса, как я видела, даже не ругалась.

– А кто же тогда умер? – завибрировал мой внутренний голос.

Очень мне не хотелось найти Максима Смеловского в гробу, в белых тапках!

Дядька, прибивающий траурную гирлянду, обернулся на робкое мое «здрасте», но ничего не сказал: во рту у него серебром блеснули шляпки гвоздей. Зато в дверном проеме возникла невысокая округлая фигура пожилой женщины в черном плюшевом платье, с черной же газовой косынкой на седых кудряшках.

– Проходите, проходите! – захлопотала она, привечая меня. – Горе-то какое, а? Проходите!

Какое именно горе, хотелось узнать поскорее. Но хлопотливая бабушка уже передала меня с рук на руки долговязой особе с бледно-зеленым лицом глубоководной рыбы. Один взгляд на ее тусклые красные глаза и загнутый скобкой рот напрочь отбил у меня всякое желание затевать разговор. Я мужественно стерпела прикосновение к своей руке холодного плавника и позволила увлечь себя в глубь дома.

Бок о бок с женщиной-рыбой мы проплыли по темному коридору мимо полудюжины плотно закрытых дверей, нырнули под очередную сосновую арку и оказались в помещении, которое до превращения в траурный зал представляло собой довольно симпатичный зимний сад. Сейчас деревья в кадках и растения в горшках тесными рядами выстроились по периметру, и золотистый свет, разбитый клетками стеклянного потолка на квадраты, лился не на живую зелень, а на мертвое тело в массивном гробу с бронзовыми ручками и обильным декором. Вокруг гроба выстроились в каре разномастные стулья и табуреты. На них сидели и показательно скорбели мужчины и женщины в темных одеждах.

– Снова ЧЕРНЫЕ! – охнул мой внутренний голос.

– Сюда.

Меня усадили на свободный стул. Я послушно опустилась на мягкое сиденье и прикрыла глаза рукой, надеясь, что это сойдет за проявление глубокой печали. На самом деле мне просто страшно было посмотреть на человека в гробу. Чтение мамулиных ужастиков плохо подготовило меня к кошмарам реальной жизни.

Глаза-то я закрыла, а уши – нет, так что тяжкие вздохи, доносящиеся со всех сторон со стереоэффектом, мне были прекрасно слышны.

– Да-а-а… Вот так живешь, живешь и не знаешь, где тебя смерть найдет! – вздохнула женщина слева.

– Думаешь, что хорошо устроился, все схватил, – ан нет, оказывается, жизнь себе не купишь! – подхватил мужчина справа.

В голосе его мне почудилось нечто вроде злорадства – на доброе слово об усопшем сказанное походило мало.

– Проклятая страна! – хрипло выругался какой-то старик. – Здесь можно быть приличным человеком и жить достойно, но погибнуть от рук хулиганья!

– Такая ужасная смерть! – сказал кто-то еще.

Не убирая с глаз ладошку, я покосилась на соседку справа. Она поймала мой взгляд и сочувственно поцокала языком:

– Ай-яй-яй!

Видимо, это было неким выражением солидарности.

– Ужасное горе! Мне даже трудно осознать всю тяжесть утраты! – плаксивой скороговоркой сказала я, нисколько не погрешив против истины.

Осознать было трудно, но очень хотелось.

– В лице Бориса Аркадьевича мы много потеряли, – охотно согласилась соседка.

Я посмотрела на нее с глубокой признательностью: назвав усопшего по имени, эта милая женщина развеяла мои самые страшные подозрения!

– Слава богу, это не Макс! – облегченно вздохнул и мой внутренний голос.

Я убрала с глаз шоры, посмотрела на домовину и охнула так, что сердобольная соседка потрясла мой локоть и с чувством сказала:

– Крепитесь, милая!

Я крепилась, как могла, но побледнела, видно, здорово. Даже злорадный дядька справа проявил сочувствие:

– Вам плохо? Может, водички?

– Да-да, водички – это было бы хорошо, – пролепетала я.

Я встала и пошатнулась, словно уже сходила по воду и нагрузилась ведрами на коромысле. Добродушная тетка, сидевшая слева, подхватилась, поддержала меня под руку и бережно вывела в коридор:

– Пойдем, пойдем, деточка, вижу, плохо тебе…

На пороге я оглянулась и еще раз посмотрела на усопшего.

– Он это, он, не сомневайся, – угрюмо буркнул мой внутренний голос.

Я бы вовсе не сомневалась, будь покойный одет не в черный офисный костюм, а в оранжевый спортивный! Но даже в таком виде он был вполне узнаваем – в гробу в белых тапках лежал тот самый морковный дядька, внезапную гибель которого проворонила позавчера легкомысленная Трошкина!

– Водички или чаю? А может, водочки? – усадив меня на табурет в просторной кухне, захлопотала добрая женщина.

– Лучше чаю! – Я поразительно быстро для полуобморочной девы определилась с выбором напитка.

Чаепитие – процесс несуетный, требующий поэтапной организации процесса и располагающий к неспешному общению. Пока заботливая женщина по-хозяйски возилась на кухне – наливала в чайник воду, дожидалась, пока она закипит, открывала коробочку с чайными пакетиками, искала сахарницу, – я слабым голосом задавала ей вопросы и неслабым разумом анализировала ответы.

Картинка вырисовывалась интересная и непонятная, как шедевр абстрактной живописи.