Чтение онлайн

В тот момент неглупый человек наверняка воспользовался бы возможностью глубже исследовать природу юмора. Я-то сдержал какое-то страшное подобие раздиравшего меня на части смеха, лишенного злорадства и мстительности, но полного неизъяснимого значения, разгадки которого было мне не дано. Оттого он и мучал, подступая к горлу, как голод, которому не обещано утоление, и ясно уже, что разрешение мучений - в смерти или спасительной случайности. Я молчал, а Сталин заливался тихим, дьявольски жутким смехом, шедшим не от души и не от веселой возни Души с Разумом, как это бывает у детей и взрослых, сохранивших в существе своем детство. Он даже не смеялся. Звуки смеха только символизировали звериный клекот торжества Сталина. Торжества! Он держал в руках своих нити нескольких судеб. Он чувствовал себя властелином случайности, ибо ему казалось, в тот момент он один не только точно знает меру несчастия своих жертв, но и меру собственной возможности спасти их от вроде бы неотвратимой гибели. Он торжествовал, торжертвовал не в первый раз, но торжество и смех, принятый за него, не насыщали Сталина, как не насытила меня месть. И он вдруг мрачнел.

Он не мог, как ни хотелось ему, почувствовать себя истинно царственной натурой. Ни на прощение, ни на великодушие, ни на провозглашение отказа от насилия, вражды и братоубийства, безграничной, вроде бы, власти уже не хватало. Сталин ненавидел справедливость и добро тем больше, чем отчаянней они сопротивлялись, предпочитая сгинуть, сгноиться подохнуть, умереть, но не принадлежать Сталину.

Не раз тянулась его рука к ниточке спасения, скажем товарища Сидорова, но отдергивал он ее, чувствуя, кроме всего прочего, в этот момент свою собственную привязь и зависимость от руки более всесильной, чем его, и поэтому мрачнел еще больше...

В тот раз он снова захохотал, когда один из особенно романтичных прожектеров предложил командировать победивший в соцсоревновании цех или бригаду на заводы Крруппа, Филиппа и Форда.

И зараженные веселостью вождя, которая льстила самолюбию больше, чем простая похвала, деятели тоже смеялись аплодируя Сталину, а он, в свою очередь, искренне аплодировал им, и меня не впервой начинал трясти хохот от жуткого образа неведения и заблуждения людей насчет отношения к ним Сталина, и самого Сталина, наслаждающегося впечатлением, производимым маской отеческой заботы и дружеского поощрения, в глазах и во рту которой чернели дула моих револьверов.

Посмеявшись и поаплодировав, Сталин сказал:

– У нас один хозяин - социализм. Будем служить ему с собачьей преданностью и верностью, товарищи. Когда все ушли, он с омерзением продолжил:

Я устал от них. Бьем и бьем мы их, а им конца не видно. Можно

подумать, что они успевают размножиться перед смертью... Что у тебя,

Рука? Выкладывай. Я поспорил с самим собой: ошибешься ты

когда-нибудь или нет. Это не значит, что я хочу твоей смерти.

Думается мне, а я в таких случаях не ошибаюсь, что скорей всего

никогда ты уже не ошибешься. И смысл твоей безошибочной деятельности

может быть только в том, что ты ранее ошибся... Понимаешь?.. Ранее.

Я не спрашиваю, в чем ты ошибся. Мы, люди, сами этого иногда не

постигаем, но жизнь, данная нам в ощущении как наказание, позволяет

допустить сегодня нежелательную мысль о крупнейшей ошибке в прошлом.

Поэтому не робей и выкладывай, что или кто у тебя. Вряд ли ты

ошибешься... Кто?

– Понятьев, - сказал я.

– Доказательства!
– жестко сказал Сталин, как бы прицелившись к

точке на моем лбу и взводя курок.

Я вынул из папки письмо с подделанной подписью Сталина и объяснение,

написанное самим Понятьевым. Я старался быть объективней, чтобы

отвести от себя подозрение в пристрастии.

– Как часто Понятьев пользовался моим именем?
– спросил Сталин,

прочитав бумаги.

– Уверяет, что только однажды.

– Странно. Очень странно, что сам он утаил от меня факт, который я

мог бы понять как политический анекдот. Странно... Что же у него за

душой?

– Сейчас уже ясно, что целью Понятьева была консолидация

оппозиционных сил в союзе с уголовниками всех мастей для узурпации

власти, - сказал я.

– Идею союза с уголовниками в борьбе за власть и при удержании в

дни, когда оппозиция и обыватель еще не опомнились от шока, я

подкинул Ленину еще в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Это была

славная идея. Она во многом развила наш первый успех. В ней

объяснение того, что западный идиот-интеллигент зачарованно именует

"русским чудом". Тюрьма научила меня, не давая опомниться

"фрайерам", загонять их под нары, держать в страхе и выкладывать без

ропота и брюзжания все ценности. Идиоты думают, что в России народ

взял власть в свои руки!
– Сталин несколько повеселел.

Уголовники ее взяли и бандиты! Тот, в ком тогда оставалось хоть на

йоту морали и чувства политической ответственности, не мог нагло

воскликнуть: "Есть такая партия!" Она действительно оказалась у нас

под рукой. Мы превратили каждый город, каждую область, каждый район

в камеру, где беспринципные и абсолютно аморальные мародеры, оглушив

обывателя большевистской трепатней о свободе, земле и мире,

верховодили в армии, милиции, в чека, в мифических советах,

загнали-таки всех под нары. Сила, ленинская аморальность при решении

неотложных стратегических задач и гениальная демагогия извратили в

гражданах Российской империи понимание того, кто для них враг, а кто

друг. Опомнились они уже под нарами, где не очень-то повертухаешься,

и если захочешь подняться, то хребет зашибешь. Вот как дело

обстояло, товарищи, а не так, как уверяют наши жополизы-историки и

философы. Мне только остается хохотать над тупостью людской, и в уме

создавать труд о некоторых эффектных методах взятия законной власти в

свои руки Что-то я разошелся...

– Понятьев - неудачник, - вовремя ввернул я.
– Он ведь и Ленина мечтал скинуть.

– Не рассказывай мне, Рука, ваших чекистских сказочек. Меру знать надо, - проворчал Сталин.

– Попробую убедить вас с помощью кинодокументов-признаний, - без робости сказал я.

Сталин сел в кресло. Он не мог скрыть мальчишеского азарта ожидания острого зрелища. Я включил проектор. В левом верхнем углу настенного кадра мельтешил портрет Маркса, в правом Ленина. Операторски эпизод дела "Красная суббота" был снят великолепно. Князь, согласившись по моей просьбе последний раз в жизни перевоплотиться в больного старого Ильича, играл мастерски и вдохновенно.