Рукопожатия границ(Сборник рассказов)
Шрифт:
С разрешения ефрейтора Бендегуза Бюрёка даже после отбоя не умолкали разговоры о яркой личности батальона — рядовом Кикириче, не будь которого, никто бы, пожалуй, не ранил и Деже Иболья. На следующий день повторилось то же самое, но теперь уже весь батальон знал о подвиге Казмера Кикирича. До командования тоже дошли слухи. Командир роты даже пригласил его к себе, долго беседовал с ним, затем — это видели многие! — направился прямо в штаб батальона…
На основании этого ефрейтор Бендегуз Бюрёк высказал предположение, что в скором времени посыплются звезды. Рядового Казмера Кикирича произведут как минимум в младшие сержанты, представят к высокой награде и выдадут денежное вознаграждение. Рядовой Иболья тоже, возможно, получит благодарность или внеочередной отпуск. Но если даже и не отметят ничем, он все равно сможет поехать домой, так как ему пришлось прервать предоставленный ранее отпуск. Что бы там ни было, а он ему все-таки положен.
— Все непростительно забыли о вас, — подобострастно заметил Кикирич, преданно заглядывая в глаза ефрейтору. — В тот момент, когда будут вручать награды и звезды, мы должны стоять перед строем непременно втроем! Да, да! Вы будете третьим, товарищ ефрейтор. Потому что именно вы воспитали из нас героев, и не кто иной, а вы первый поймали диверсанта там, за свинарником….
Никто тогда не посмел возразить ему. И на третий день звезда Деже Иболья совсем закатилась на батальонном небосклоне. А звезда рядового Казмера Кикирича и ефрейтора Бендегуза Бюрёка засияла в полную силу. Все вспомнили о рядовом Иболья, лишь когда он вернулся из госпиталя совершенно здоровым. Да и что в том удивительного при современном необыкновенно высоком уровне развития медицины…
Деже Иболья с чувством глубокой признательности и любви поприветствовал своих товарищей, те сердечно ответили на его приветствие. Кое-кто даже пожал ему руку. Побеседовать не пришлось, так как прибежал дневальный и передал приказание рядовому Иболья явиться в санчасть на переосвидетельствование. Он пробыл там довольно долго, и, когда вернулся с довольной улыбкой на лице — его признали годным для прохождения дальнейшей службы, — опять-таки не удалось поговорить вдоволь. Роте и всему батальону в целом пришлось потрудиться в поте лица, так как командование приказало навести в расположении образцовый порядок. Взвод, в котором служил Деже Иболья, послали на уборку заднего двора, то есть в ставший уже легендарным район свинарника. Здесь рядовой Иболья выполнял самую тяжелую работу, и всем казалось это настолько естественным, что никто даже не обратил на него внимания.
Усталые, они поужинали и стали готовиться ко сну. После отбоя — впервые со времени ранения рядового Иболья — взвод соблюдал полную тишину, если не считать, разумеется, того, что рядовой Хайналка по-прежнему скрипел зубами во сне, а Пипетер трижды в течение ночи… выходил по нужде…
На следующее утро батальон построили в полной парадной форме. А через четверть часа приехал товарищ заместитель министра в сопровождении высокопоставленных офицеров, несмотря на то что он уже был здесь недавно. Товарищ заместитель министра принял рапорт командира и поздоровался с застывшим батальоном. Затем начальник штаба зачитал приказ. В необычно пространном приказе подробно говорилось о том, как два пограничника и рядовой их батальона Деже Иболья помешали давно разыскиваемой опасной шпионке и действовавшему вместе с ней не менее опасному преступнику бежать за пределы страны. Потом посыпались звезды. Пограничников повысили в звании и наградили. Рядовой Иболья получил звездочку младшего сержанта, Золотую медаль и вдобавок внеочередной отпуск. Кроме того, ему предоставили право без приемных экзаменов поступить в офицерскую школу, о чем он еще в прошлом году подал заявление.
Батальон и без того все это время стоял неподвижно. Но когда начальник штаба, зачитав весь приказ, ни словом не обмолвился о том, что женщина в поезде оказалась мужчиной, причем тем самым прикинувшимся пьянчужкой диверсантом, которого обнаружили с крыши свинарника, бойцы прямо-таки оцепенели. У сразу померкнувших звезд батальона — ефрейтора Бендегуза Бюрёка, а еще больше у рядового Казмера Кикирича — округлились и полезли на лоб глаза, а рты сами собой открылись от изумления.
Они уставились в одну точку остекленевшими, ничего не видящими глазами. Не видели даже, как заместитель министра, нацепив на китель младшего сержанта Иболья сверкающую медаль, с подлинно отцовской любовью дважды крепко обнял и поцеловал его.
Евгений Воеводин
КУЗЯ
В этот день, когда прибыли новички, я обрадовался тому, что среди них было несколько спортсменов-разрядников. У Аверина был даже первый разряд по гимнастике.
Рослый, сильный парень оказался человеком язвительным. Наше знакомство началось с того, что Аверин, заметив стоявшие возле сарая удочки, спросил меня:
— А шпионов здесь ловят, товарищ капитан? Или только рыбешку?
— Шпионов пока нет, — усмехнулся я.
— Вывелись, — сочувственно поддержал меня Аверин. — За что же, извиняюсь, жалование нам идет? И где тогда романтика пограничной службы?
— Будет вам и романтика, — сказал я.
Вечером, когда новички собрались в ленинской комнате, я передал этот разговор. Ребята задвигались, заулыбались, и я понял, что они, в общем-то, одобряют Аверина. Вот сказанул так сказанул! Рыбешку будем ловить вместо шпионов! Я сидел и ждал, пока они выговорятся.
Да, я ничем не мог порадовать их. Последнее нарушение границы было здесь много лет назад, еще до того, как я сам, в ту пору лейтенант, прибыл сюда служить. И я тоже не видел в глаза живого нарушителя, если не считать крестьянина, который зимой сбился в темноте и оказался на нашей стороне протоки.
Я вспомнил этого крестьянина. Он батрачил на хуторе, который можно было рассмотреть с нашей вышки даже без стереотрубы. Красные черепичные крыши ярко выделялись среди зелени.
Когда крестьянина привели на заставу, я не сомневался в том, что нарушение границы было непреднамеренным. Несколько лет я знал этого человека, видел его не раз и догадывался, как он живет.
Ранним утром он выходил из своего крохотного домика, обшитого фанерой, толем и кусками ржавого железа. Волоча ноги, шел на скотный двор и до позднего вечера работал там. Однажды я подсчитал, сколько он работает: вышло что-то около семнадцати часов.
Хутор принадлежал богатому хозяину Юхо Юханссену. И о нем я тоже знал кое-что. Немолодой уже человек, он до сих пор хранил память о своем прошлом и не стеснялся в воскресные дни надевать полувоенную форму, какую двадцать с лишним лет назад носили местные фашисты. В лаковых сапогах, в круглой фуражке с длинным, низко опущенным на лицо козырьком, он медленно прохаживался по тропинке вдоль протоки, изредка посматривая в нашу сторону: видят его или нет? Мы видели…
В солнечные дни из окна его двухэтажного особняка вдруг вырывался ослепительный луч. Я был на вышке, когда луч ударил мне в глаза, и я отвернулся от нестерпимо-яркого света, не поняв сразу, что происходит. Оказывается, это сын Юханссена, великовозрастный балбес, развлекался тем, что ослеплял наших пограничников солнечным зайчиком. Это было его любимым занятием. Он мог часами торчать в окошке с рефлектором. И мы ничего не могли поделать… Самое разумное было не обращать внимания, но у сынка Юханссена был не только поганый, но и упорный характерно это было еще не самое главное! Мы знали кое-что другое об этом семействе. Как-то на рассвете наряд сообщил, что с той стороны послышался дикий женский крик, а потом пограничники увидели обоих Юханссенов — папашу и сынка: они тащили к сараю полуобнаженную женщину, и даже в рассветных сумерках было видно, как она избита. Днем женщина вышла из сарая, шатаясь побрела к лесу. И снова мы не могли ничего поделать…
Все это я вспомнил, когда разговаривал с новичками. Аверин сидел со скучающим видом, и мне казалось, что он просто не верит моему рассказу. Наконец он поднял руку.
— Если я вас правильно понял, товарищ капитан, — равнодушно произнес он, — главная наша задача — не обращать внимания на солнечные зайчики.
— Вот что, товарищ Аверин, — тихо, едва сдерживая злость, сказал я. — Здесь не клуб юных весельчаков, а государственная граница СССР. И если вы этого не поймете, служить здесь вам будет трудно.