Чтение онлайн

— Это ты-то человек? — противно хихикнула кикимора. — А кто вокруг себя никого не замечает и за людей не считает?

— А я не могу видеть их! Не знаю только, почему…

— Не знаешь, а я знаю. Хочешь, я тебя избавлю от твоей беды? Твое зеркало ведь можно разбить — и будешь видеть все, что хочешь. Но ты должна будешь остаться здесь. Вот тогда и отомстишь всем людишкам, которые к тебе плохо относились.

***

Девочка-мама вернулась домой и не обнаружила своей куклы. Сначала она не придала этому значения, так как та часто уходила куда-нибудь без разрешения. Но когда поздно вечером дочки-куклы все не было, она не на шутку забеспокоилась. Посмотрела на бабушкин портрет.

— Что, совсем ушла?

Бабушкин портрет кивнул.

Никому не нужная мама-девочка заплакала. Хоть кукла и противная девчонка, но все же ее девчонка.

— Что делать? — обратилась к бабушкиному портрету.

— Ты не стала снимать своего заклятия, так она пошла к кикиморе. А та уж как снимет, так вместе с кожей.

Мама-девочка вздрогнула и уставилась на портрет.

— Шучу, конечно, но дело серьезное, — продолжил бабушкин портрет, — Тайну зеркала кикиморы не знает даже сама кикимора, но разбить его и все испортить она может, особенно если кукла ей поверит.

— А кто знает тайну этого зеркала?

Бабушкин портрет задумался, но получалось плохо.

— Стар я стал, память подкачала, ведь знал же раньше. Утро вечера мудренее — может, с утречка вспомнится… И портрет приготовился немного поспать.

— Как, ты можешь спать, когда наша девочка в лапах у кикиморы?

Но портрет уже уснул, а уж в таких случаях его из пушек не разбудишь.

Тогда мама-кукла позвонила в милицию и сказала, что пропала девочка. Милиционер велел написать заявление и обещал разобраться.

***

Девочка-кукла отказалась от помощи кикиморы просто из упрямства. Ведь именно так ей и удавалось добиваться, чтобы было так, как она хочет. Сейчас она точно не знала, что хочет, но, пожалуй, ей бы хотелось оказаться в своей теплой и мягкой постели, а не торчать здесь, на пнях и кочках. Она взглянула на свое отражение и ахнула от волнения: ее платье запачкалось, волосы растрепались, а на носу красовалась неизвестно откуда взявшаяся царапина. И кукла всхлипнула, вспомнив свой платяной шкаф, битком набитый нарядами, свою ванную комнату, полную лосьонов и кремов. Кикимора куда-то делась, уже совсем смеркалось. Делать нечего — бедняга свернулась в клубочек, настелив под бок травы, и скоро, как ни странно, уже спала.

Утром девочка-кукла открыла глаза и захотела умыться. Трава была еще покрыта росой, она намочила как следует свои ладошки, и умыла лицо. Щеки горели огнем после такого умывания. Девочка взглянула на свое отражение — и едва узнала себя. Тушь с ресниц осыпалась, да и не нужна ей была никакая чушь: глаза светились мягче обычного, развившиеся локоны нежно обрамляли ее лицо, пылающее нежным румянцем зари.

— Это я? — удивилась она. Она даже не видела своего платья. Да и то сказать — оно за ночь все позеленело от травы и не особенно выделялось на фоне трав и кустов.

Девочка села, прикрыла глаза и задумалась. Это было непривычное для нее занятие, но было все вокруг так неспешно тихо и радостно-беззаботно, и торжественно одновременно, что спешить никуда не хотелось. Ей вдруг захотелось обнять дерево — березу, под которой она сидела. Она так и сделала, прислонилась пылающей щекой к гладкой, прохладной ее коре. Так она стояла целую вечность. Потом благодарно поцеловала ствол и погладила листочки ближайшей ветки.

Девочка побрела куда глаза глядят, и все смотрела по сторонам своего зеркала. Больно уж все вокруг было непривычно. Она шла, и слезки катились по ее щекам. Долго ли шла, сама не знала, но вскоре набрела на домишко маленький. Из трубы вился дымок, и девочка обрадовалась, что кого-то живого встретит. Теперь она много смотрела под ноги, и поэтому увидела тряпичный коврик перед дверью. Она вытерла об него ноги и постучала в дверь. Ей открыла старушка, но девочка-то ее не видела, только услышала шарканье подошв и слабый старческий голос, спрашивающий, кто она.

А девочка вдруг растерялась. Она почему-то сейчас не знала, кто она. И ответила так:

— Я не вижу вас, потому что вижу только себя. Но такую себя я еще никогда не видела, поэтому точно не знаю, кто я. Раньше была куклой.

— Ах, вот оно что! — почему-то обрадовалась старушка. У меня давно таких гостей не бывало. Проходи.

В доме было прохладно, свежо и чистенько. Старушка накормила путницу свежим теплым молоком и белым хлебом с коровьим маслом. А потом поставила еще творог со сметаной. Такую вкуснятину девочка, кажется, никогда в жизни не ела. И никогда не чувствовала себя так спокойно и хорошо. От этого девочка опять заплакала. Старушка ни о чем ее не спрашивала, только встала позади девочки, и их лица отразились в зеркале рядом. Это было первое человеческое лицо за много лет, которое девочка видела. И оно было добрым и терпеливым и каким-то при этом лукавым, как будто старушка с трудом сдерживала рвущуюся из нее улыбку. Девочка долго не могла оторваться от лица старушки.

— Кто же ты?

— Я твоя пра-пра-бабушка! — ответила старушка.

— Но ведь ее уже давно нет на свете!

— Это так, но в этом лесу бывает все, даже такие встречи.

— Я хочу увидеть твое лицо без зеркала…

— Так смотри.

И девочка быстро развернулась и, о чудо! — на несколько секунд увидела лицо бабушки без зеркала. Потом, правда, зеркало вернулось на место.

— Как тебе это удалось, бабушка?

— Это не мне, а тебе удалось, внученька. Ты очень сильно захотела меня увидеть, и зеркало не могло тебе помешать.

— А можно его совсем убрать?

— Не спеши, дорогая, всему свое время.

И девочка стала жить в избушке своей "пра-пра" (как она называла ее про себя). Жизнь ее была проста: ранним утром птицы будили ее, и она на несколько часов уходила в лес, купалась в росе, собирала землянику, плела венки из трав, собирала грибы и целебные травы, которые показывала ей "пра-пра". Потом возвращалась в дом, где ее "пра-пра" встречала завтраком. А потом работала на огороде, жадно вдыхая запах сырой плодородной земли, потом плела корзинки, а вечером доила бабушкину корову. Потом они с бабушкой пили чай из трав с вареньями из земляники, дикой малины и черники, а то и с ягодными пирогами. У бабушки был старинный самовар, который грелся углями. Себя в зеркале девочка видела все реже, и оно как будто даже меньше становилось, и, когда ей что-то хотелось рассмотреть, словно уплывало куда-то в сторону. Одним словом, она и думать о нем забывала иногда на целый день. Потом ей стало казаться, что она забыла что-то очень важное, но, как ни старалась, так и не вспомнила.

***

Милиция девочку-куклу так и не нашла. Мама-девочка искала ее по больницам и моргам, о поиски ничего не дали. Нигде не было нарядной и кудрявой, самой красивой на свете куклы. Мама-девочка пыталась жаловаться на милицию самому главному прокурору, но и он не помог. Тогда мама-девочка жаловалась бабушкиному портрету, но он в последнее время ничего не отвечал, зато иногда с кем-то тихо разговаривал. Раз мама-девочка подслушала разговор портрета, и второй голос был точь-в-точь голос ее девочки-куклы. Только та отродясь не умела говорить так вежливо, да так душевно. И говорила она о том, что живется ей у "пра-пра" лучше некуда, только забыла что-то важное, и никак не вспомнить, что же это за важное.

— Ты меня забыла! — крикнула девочка-мама, уже не скрываясь больше.

Бабушкин портрет, все это знал, конечно, да и подстроил, собственно говоря, все сам.

А девочка вскочила из-за стола, где они с "пра-пра" пили чаек с вареньем:

— Мама! Ты где?

Но бабушкин портрет уже закончил сеанс связи, и девочке никто не ответил.

Зато он наконец-то ответил девочке-маме:

— Твоя дочка сама почти справилась с твоим заклятием, но она изменилась, и ты можешь ее не узнать, если встретишь.