Чтение онлайн

–  Посерёдке идёт боярин, вишь? То Колыванов, первый княжий советчик, - успел шепнуть Фёдор.

Поравнявшись с князем, Данилка стал, отвесил поклон. Остановился и Александр. Сурово спросил:

–  Чей будешь воин и откуда приехал?

–  Из дружины великого князя московского, гонцом к тебе, князь!

–  С какой вестью прислал тебя князь Иван?

–  Велел боярин Плещеев передать тебе слова великого князя Ивана Даниловича, чтоб шёл ты, князь, с повинной, а не то и Псков разорит, как Тверь!

Гневно засверкали глаза у Александра, а бояре зароптали.

Боярин Колыванов выкрикнул из-за спины князя:

–  Много мнит о себе Иван!

Псковский боярин погрозил посохом:

–  Пусть попробует сунется! Псков не Тверь! Литва и рыцари не раз пробовали, и Москве путь укажем!

–  Гость ты у нас, князь Александр, а гостя Псков в обиду не даст!
– поддакнул другой псковский боярин, - Поможем тебе, князь! Небось из города не прогоним, посадником тебя псковским попросим!

Александр поднял руку и, выждав тишины, сказал, обращаясь, к, Данилке:

–  Слышал, что бояре глаголют? А тя за дерзкие твои речи в клети сгною, то и ответ мой будет Ивашке! Возьмите его!
– приказал он подошедшим дружинникам.

Те кинулись к Данилке, стали крутить руки. Рванулся он, бросил одного наземь, другого. Но Фёдор и другие дружинники навалились на него, потащили в клеть.

От митрополичьего двора со скрипом отъехали крестьянские сани. На санях, в монашеском одеянии, нахохлившись, сидит бывший тверской владыка - архимандрит Алексий. Из далёкого Новгорода, куда укрылся он от вражеского разорения, призвал его в Москву новый митрополит. Строг был с ним Феогност, за всё спросил: и почему князя Александра не предостерёг, и почему не наставил его, чтоб признал великим князем Ивана Даниловича, и почему в Тверь не воротился, когда орда ушла?

За всё то судил митрополит Алексия и, лишив архимандритского сана, услал в Симонов монастырь замаливать грехи.

Сурово сдвинув брови, Феогност проводил взглядом сани с опальным архимандритом, не отошёл от окна, пока позёмка не замела за ним след. Только потом медленно прошёлся по горнице, поправил надвинутый на глаза клобук. Чёрная с проседью борода прилипла к парчовой ризе. Сказал без жалости:

–  Гордыня обуяла Алексия, о сане митрополита мечтал. Нынче молитва и пост исцелят его от сего недуга…

В горницу, бесшумно ступая по персидским коврам, вошёл Калита, встал под благословение.

–  Садись, сын, сказывай, с чем пришёл?
– Митрополит уселся в обитое красным аксамитом кресло.

Князь сел напротив, положил большие руки па крытый бархатом стол. Не сводя глаз с митрополита, тихо заговорил:

–  Отец мой, преблагой владыка, о князе Александре хочу речь повести. Боярин Плещеев из Новгорода прибыл, сказывает, Александр гонца мово в клеть кинул, Псков на нас подбивает, к тому и вотчинное боярство новгородское клонит.

Митрополит сидит, молчит, лишь серебряный крест на груди поглаживает. Калита подумал: «Коли поддержит меня Феогност, то он и своей властью псковичей уймёт… А что ты на это ответишь, преблагой владыка?» И Калита вслух сказал:

–  Хочу совета твово, отец. Может, войной на Псков идти, Александра изгнать, чтоб смуту не заводил?
– Калита прищурился, ждал ответа.

За окном подвывал ветер, время от времени сыпал порошей в слюду. Зима злилась последние дни.

«На Псков идти войной трудно. Впереди будут псковичи, а в спину, того и гляди, как бы Новгород не ударил. Боярство там злоумышленное, - рассуждал сам с собой князь.
– А вот коли Феогност пригрозит псковичам, что от церкви отлучит, они по-иному заговорят. Да об этом митрополиту сказывать не следует. Сам о том речь поведёт. Пусть думает, что я не догадываюсь, о чём он мыслит».

Наконец митрополит перестал поглаживать крест, вкрадчиво заговорил:

–  Сын мой, не всё делается силой. Господь наделил человека разумом, мыслию, и они его опора. В твоём же деле, в большом деле собирать Русь, не всё делай силой, а больше разумом. Тут я, митрополит, великий князь русской православной церкви, помогать те буду, а ты же, сын мой, гордыни не имей и за советом ко мне приходи.
– Митрополит закрыл глаза, помолчал, потом снова заговорил: - А Псков на щит брать ненадобно. От церкви отлучу псковичей, коли не изгонят Александра и не признают тя великим князем. Нынче пошлю во Псков духовных бояр.
– Он открыл глаза, пронизывающим взглядом посмотрел на Калиту. Тот смиренно слушал.

–  Спасибо, преблагой владыка, за помощь твою, за слово тёплое. И ещё хочу об одном совет с тобой держать, преблагой владыка.

–  Слушаю, сын мой, о чём ещё говорить станешь.

–  Мыслю я, преблагой владыка, Орда Ордой, а ещё надобно Москве с Литвой ряду иметь. А того можно достичь через венчание сына мово, Сёмушки, с литовской княжной. Сёмушке-то уже на семнадцатое лето перевалило…

Митрополии поднялся, встал и Калита.

–  Сердце Моё, сын, восстаёт противу сочетания княжича Семена с язычницей, но разумом познаю, нужно сие для Руси. Даю тебе, великий князь, на то своё благословение.

За толстыми сосновыми стенами клети звенит капель, щебечут воробьи. Данилка вдыхает сырой весенний воздух и с тоской разглядывает в щель край неба и белёсые облака. Облака плывут своей дорогой, им нет дела до Данилки.

–  Кой же день я тут?
– сам у себя спрашивает Данилка и, наклонившись, пересчитывает сложенные кучкой камешки. Каждый камешек день.
– Один… два… три… восемь… ашнадцать… два десятка, три десятка и один день.
– Он вздохнул.
– Лука, поди, за пропащего считает. То-то Василиска убивается! Как отсель выбраться?

В который раз оглядел клеть. Стены крепкие. Меж брёвен мох темнеет. Подошёл к дубовой двери, налёг. Ни с места. Снова отошёл Данилка к щели, задумался.

Вот и утро! Скоро придут за ним, уведут в княжескую кузницу… И так каждый раз, днём молотом машет, а на ночь в клети закрывают… А из кузницы не убежишь. Два кузнеца, один другого лютее, глаз с него не спускают…

Загремел засов, заглянул заспанный караульный, буркнул:

–  Пойдём, цто ль?

Минуя разлившуюся лужу, они выбрались на узкую улицу. Талый снег зачавкал под ногами. Данилка сказал:

–  Отпустил бы ты меня, слышь, дядя?

Караульный замахал рукой.

–  Цто ты, цто ты! Князь велел глядеть за тобой.

–  Да ты не бойсь, дядя, Александр забыл обо мне!

–  Пусти тя, а после сам в ответе перед князем буду. Не пущу, иди, куда велят!

Данилка запахнул полушубок, пригладил растрепавшиеся волосы. На боярский двор въехала подвода с битой птицей. Караульный поглядел ей вслед, сказал прибауткой:

–  Широки у боярина ворота, смердова забота.

В открытые ворота Данилка успел заметить, как из хлева выгоняют на водопой коров. На забор взлетел петух, забил крыльями, закукарекал. В тон ему затрезвонил вечевой колокол. Караульный остановился, промолвил: