Чтение онлайн

Подошло к концу жаркое лето. По утрам выпадают холодные росы, стали прохладными вечера. Привял лист на берёзе, чище светят ночами звёзды. Москва ещё строится, и на улицах слоем лежат пересыпанные мелкими опилками кора и щепки…

Сумерками возвращался Данилка домой. Он идёт не торопясь, засунув большие пальцы рук за пояс. На нём нет ни кольчужной рубахи, ни шлема. Дышать легко, свободно.

Полюбил Данилка Москву, а особенно теперь, после пожара, когда столько сделано своими руками. Ему по сердцу нынешний дубовый Кремль. Он крепче и больше прежнего. Нравятся и новые усадьбы горожан. Вот и свой дом, вместо сгоревшего, Данилка сделал просторнее, светлее. Вместе с Василиской радуется тому, что скоро в нём появится ещё один жилец, маленький человечек… А как хочется Данилке, чтоб это был сын!…

Он подошёл к дому. В оконце брезжит свет лучины. Данилка знает, что Василиска поджидает его. Он миновал пристроенную к дому конюшню. За бревенчатой стеной фыркал и перебирал копытами конь.

–  Что землю топчешь?
– отозвался Данилка.

Заслышав голос хозяина, конь призывно заржал. Данилка поднялся на крыльцо, миновал тёмные сени. Дверь в горницу подалась бесшумно. В горнице полумрак. Тускло горит в подставке берёзовая лучина, поблескивают на стене доспехи, в углу, на полке, примостились глиняные миски, горшки.

Василиска стояла спиной к двери. Она повернулась к Данилке, улыбнулась. Он положил ей руки на плечи, ласково промолвил:

–  Лада моя.

Она заторопилась накрывать на стол, налила в миску щей, нарезала хлеб. Данилка снял саблю, повесил на колок. В сенях раздался топот, и в горницу заглянул Лука.

–  Лука!
– обрадовался Данилка.
– Блудный ты человек, наконец-то воротился!

Лука вошёл в горницу, подсел к столу. Василиска подала вторую ложку, стала у печки.

–  Сказывай, где пропадал?

–  Ох, Данилка, всего не перескажешь. Довелось мне и в монашью одежду рядиться, и в полоне у князя Александра побывать, и с лесовиками знакомство свести. Да нынче снова, чует моё сердце, не миновать нам с тобой вскорости в Орду ехать.

Василиска ахнула, побледнела. Данилка спросил:

–  Почему думаешь? Либо весть какую привёз?

Лука кивнул. Данилка насупился.

–  Ну, давай есть, а то щи остынут.

Они ели молча. Лука украдкой поглядывал на печальную Василиску. Она стояла, сложив руки на груди, на длинных ресницах дрожали слезинки.

У Луки сжалось сердце. Он опустил голову, доел быстро, поднялся.

–  Ну, я пойду, устал с дороги.

–  Оставайся ночевать, - предложила Василиска, - всё одно бобылюешь.

–  Женить бы тя надобно, Лука, - промолвил Данилка.

Лука усмехнулся.

–  Нет уж, верно, не женюсь, бо нет по душе невесты.

Едва за ним закрылась дверь, как Василиска дала волю слезам. Данилка погладил её.

–  Чего ты? Или впервой мне?

«Кто найдёт тропинку к сердцу Кутлуг-Темира, тот придёт к сердцу хана», - говорили в Орде.

Затерялась та тропинка, и не каждому её сыскать. Но Иван Данилович не раз хаживал ею. Золото и драгоценные камни светили ему в пути. Устилал великий князь московский ту тропинку лестью и голубыми песцами, и за то своим был Калита у Кутлуг-Темира.

Вот и на сей раз, приехав в Орду, Иван Данилович явился с подарками к ханскому любимцу.

Кутлуг-Темир напоминает Калите барса: походка у него мягкая, крадущаяся, голос сладкий, мурлыкающий, а зубы острые, того и гляди, вопьются в горло.

Обложившись подушками, он сидит на ковре. Перед ним блюдо с нашпигованными чесноком кусками баранины, пиала с каймаком. Подсучив рукава шёлкового халата, Кутлуг-Темир взял шампур с дымящимся мясом, насмешливо проронил:

–  Ешь, конязь, урусы говорят: «Во чреве полно, голове спокойно».

Он хрипло рассмеялся. Сидевший напротив Калита с улыбкой ответил:

–  А ещё у нас на Руси глаголют: «Не во чреве ум, а в голове». Тем и велик ты, нойон Кутлуг-Темир. Твоя слава подобна славе осударя хана Узбека.

Кутлуг-Темир оборвал смех, впился глазами-щёлками в русского князя.

Калита выдержал взгляд. Бескровные губы Кутлуг-Темира растянулись в улыбке.

–  Хитёр ты, конязь Иван, и мысли у тебя, что дзеран в степи. Вижу, думаешь одно, говоришь другое… Днём подарки зрел, что привёз ты мне. Якши подарки! Говори, о чём просить станешь?

–  Управы на князя Александра искать пришёл. Полки московские и сами с ним совладали б, да не хочу прослыть осударевым ослушником. В Тверь-то с ярлыком Александр воротился. Пошто к нему осударь милостив? Александр не только Москве, но и Орде недруг на вечные времена. О том нынешние дела его глаголют.

Кутлуг-Темир насторожился:

–  В чём ныне вина Александра?

Калита прищурился:

–  Ведомо мне стало, что Александр, в Орду направляясь с повинной, заездом в Смоленске был. И князя Ивана Александровича противу хана подбивал. Уговор с ним держал, чтоб выход Орде не платить…

–  Если слова твои правда, - прошипел Кутлуг-Темир, - то пусть с ним поступят по закону Яссы. А знаешь ли ты, конязь Иван, этот мудрый закон, что оставил нам священный воитель?
– Он хрипло рассмеялся.
– Худые и недостойные рабы тверской и смоленский накормят своими телами степных шакалов.
– Кутлуг-Темир вскочил.

Калита тоже поднялся, размял затёкшие ноги. Мелькнула мысль: «Сколь раз приходится сидеть по-татарски, а всё не привыкну».

Провожаемый настороженным взглядом, Иван Данилович покинул дворец ханского любимца. На улице его дожидались Данилка и Лука, они молча двинулись вслед за князем. Калита шёл по затихшему ночному Сараю и думал, что не напрасно отдано столько золота Кутлуг-Темиру. Хитрые сети может плести он вокруг хана, и хорошо, когда эти сети в руках у него, великого князя московского…

Боярин Колыванов с высоты мостика-перехода наблюдал, как у фонтана мирно беседуют тверские и московские воины. Вот двор пересекли два купца из какой- то далёкой восточной страны. Из каморы напротив выглянул католический монах из венецианского посольства. Недобро взглянув на русского боярина, накинул на голову капюшон, снова скрылся в каморе.

Колыванов продолжал следить за тем, что делается у фонтана.

Московский десятник, скинув шелом и подставив беловолосую голову нетёплому октябрьскому солнцу, о чём-то живо рассказывал окружающим его воинам. Боярин узнал этого молодого десятника. Это он приезжал во Псков послом от боярина Плещеева и дерзко вёл себя. «Спасся тогда от смерти», - подумал Колыванов.