Чтение онлайн

Почти одновременно с этим, мой Ручной Сокол, который ежедневно совершал облеты над городом, передал мне через интерфейс Вежи еще одну крайне важную информацию. Во время одного из таких облетов он обнаружил критическую уязвимость в одном из секторов сухопутных стен Феодосия, причем не на внешней, а на главной, внутренней стене! Оказалось, что недавний, довольно сильный подземный толчок, который мы все ощутили несколько дней назад (а этот регион, как я уже говорил, был сейсмически активным), вызвал появление нескольких глубоких, хоть и не очень широких, трещин в кладке одной из больших башен и примыкающего к ней участка стены. С земли эти трещины были почти незаметны, но Сокол, с его «орлиным» (или, скорее, системным) зрением, сумел их разглядеть. Кроме того, он зафиксировал, что именно на этом участке стены оборона была почему-то ослаблена — там было меньше часовых, реже ходили патрули. Возможно, византийцы, не видя явных повреждений, просто не придали этому значения, или же они перебросили часть гарнизона с этого участка на какой-то другой, который им казался более угрожаемым. Как бы то ни было, это был еще один шанс для нас! Если бы нам удалось расширить эти трещины и обрушить башню или часть стены, это открыло бы нам прямой путь в город.

И, наконец, третья хорошая новость пришла от Степана. Мой гениальный инженер, который все эти долгие месяцы осады не сидел сложа руки, а постоянно экспериментировал с осадными машинами, пытаясь увеличить их дальнобойность и разрушительную силу, наконец, добился своего. Он сумел создать или, вернее, усовершенствовать один из наших самых больших требушетов (мы называли его «Царь-птица» за его размеры и характерный скрип при выстреле) таким образом, что тот теперь мог метать огромные, специально отесанные каменные ядра весом чуть ли не в полтонны на расстояние, достаточное для того, чтобы достать до главной стены Феодосия. И не просто достать, а, по расчетам Степана, нанести ей серьезные повреждения, особенно если бить прицельно в одно и то же место, используя информацию Сокола о тех самых трещинах.

Сложив все эти три фактора воедино — тайный ход Веславы, уязвимый участок стены, обнаруженный Соколом, и сверхмощный требушет Степана, — я понял, что это он. Тот самый момент, то самое «окно возможностей», которое мы так долго ждали. Медлить было нельзя. Нужно было действовать быстро, решительно, пока византийцы не очухались, не заделали трещины, не усилили охрану или не обнаружили наш тайный ход.

Я немедленно собрал военный совет. Илья Муромец, Ратибор, Такшонь, Степан, Веслава — все мои главные воеводы и советники были в сборе. Я изложил им свой план, который родился у меня в голове буквально за несколько минут, пока я слушал их доклады. План был дерзким, рискованным, но, как мне казалось, единственно возможным в сложившейся ситуации. Мы должны были нанести одновременный удар с нескольких направлений. Отряд Веславы и Ратибора должен был под покровом ночи проникнуть в город через канализационный коллектор, добраться до одних из ворот (желательно, тех, что выходили на наиболее слабый участок нашей осадной линии), перебить охрану и открыть их для наших штурмовых отрядов. Одновременно с этим, требушет Степана («Царь-птица») и все остальные наши камнеметы должны были сосредоточить огонь на поврежденной башне и участке стены, пытаясь обрушить их и создать еще одну брешь. А наш флот под командованием Такшоня должен был устроить демонстративную атаку на морские стены со стороны Золотого Рога, чтобы отвлечь на себя часть сил гарнизона. И как только ворота будут открыты или в стене появится пролом, основные наши силы под командованием Ильи Муромца и моим личным руководством должны были ринуться на генеральный штурм.

План был одобрен единогласно, хотя я видел, что некоторые из моих воевод (особенно старый и осторожный Илья) немного сомневались в его успехе. Но выбора у нас особо не было. Либо пан, либо пропал.

Приказ о подготовке к генеральному штурму был отдан немедленно и в строжайшей тайне. По всему нашему огромному лагерю началась лихорадочная, но тихая деятельность. Воины точили оружие — мечи, топоры, копья. Проверяли доспехи — латы, кольчуги, шлемы. Готовили штурмовые лестницы, тараны, фашины для засыпки рвов. Арбалетчики проверяли свои самострелы и запасались болтами. Боевой дух, который в последние недели несколько поугас, снова вспыхнул с новой силой. Все понимали, что настал решающий момент, что от исхода этого штурма зависит все. И каждый был готов отдать свою жизнь за победу, за Русь, за своего Царя. Я тоже чувствовал это всеобщее возбуждение, эту смесь страха, надежды и ярости. И я знал, что мы должны победить. Просто обязаны.

Генеральный штурм Константинополя был назначен на рассвете следующего дня. Время было выбрано не случайно. Во-первых, предрассветная мгла, которая в это время года часто окутывала город и его окрестности, могла скрыть наши приготовления и первоначальное выдвижение штурмовых колонн. Во-вторых, большинство защитников, измотанных ночными дежурствами и караулами, в эти часы были наименее бдительны и наиболее уязвимы. В-третьих, если штурм затянется (а я не сомневался, что он будет долгим и кровопролитным), у нас будет в запасе целый световой день для того, чтобы развить успех и закрепиться в городе.

План атаки, который мы детально проработали на военном совете, предусматривал, как я уже говорил, одновременный и скоординированный удар с нескольких направлений, чтобы распылить силы обороняющихся византийцев, не дать им возможности сконцентрировать свои резервы на одном, наиболее угрожаемом участке, и посеять среди них панику и сумятицу. Это была рискованная игра ва-банк, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского (или, в моем случае, крепкой медовухи, которую я приказал раздать воинам перед штурмом для поднятия боевого духа).

С первыми, едва заметными лучами восходящего солнца, когда на востоке только-только начала заниматься робкая заря, по всему нашему огромному лагерю, растянувшемуся на многие километры вокруг Константинополя, прозвучал условный сигнал. Это не был громкий рев боевых рогов или оглушительный бой барабанов — мы не хотели раньше времени спугнуть противника. Это был скорее тихий, но настойчивый гул, переданный по цепи от одного отряда к другому — возможно, стук мечей о щиты, или приглушенный свист, или что-то еще в этом роде. Но все, кому надо, этот сигнал поняли. Началось.

Первыми, еще затемно, выступили отряды Веславы и Ратибора. Около сотни самых отборных, самых ловких и бесшумных воинов, одетых во все темное, с лицами, вымазанными сажей, вооруженные короткими мечами, ножами и кинжалами, они, словно призраки, скользнули к тому самому канализационному коллектору, который обнаружила Веслава. Их задачей было проникнуть в город, добраться до заранее намеченных ворот — Святого Романа, как они назывались, — которые выходили на наиболее уязвимый, по нашим расчетам, участок обороны, перебить там немногочисленную охрану и открыть их для наших основных штурмовых колонн. Это была самая опасная и ответственная часть всего плана. Если они потерпят неудачу, весь штурм может захлебнуться. Но я верил в Веславу и Ратибора. Эти двое были способны на многое.

Одновременно с этим, наш флот под совместным командованием Такшоня и Степана, используя благоприятный прилив и попутный ветер, начал демонстративное движение к морским стенам Константинополя со стороны Золотого Рога. Десятки наших кораблей — и тяжелые дромоны, и легкие маневренные ладьи — выстроились в боевой порядок и, подняв все паруса (у кого они были) и налегая на весла, устремились к вражеским укреплениям. Их целью было не столько прорвать морскую оборону (это было бы слишком сложно и кровопролитно), сколько отвлечь на себя как можно больше сил византийского гарнизона, заставить их перебросить резервы с сухопутных стен на морские, и создать впечатление, что главный удар мы наносим именно с моря. Для этого Степан приказал своим арбалетчикам и камнеметчикам, установленным на кораблях, открыть ураганный, но в основном беспокоящий огонь по стенам и башням, создавая как можно больше шума и дыма.

И, наконец, когда от Веславы и Ратибора пришел условный сигнал (три коротких вспышки факела с одной из башен, которые они должны были захватить), означавший, что они на месте и готовы действовать, я отдал приказ основным сухопутным силам русской армии идти на приступ неприступных, как считалось, стен Феодосия.

Огромные, обитые толстыми слоями мокрой воловьей кожи для защиты от «греческого огня» (еще одна хитрость Степана) осадные башни, которые мы с таким трудом построили и подкатили к стенам, медленно, со скрипом и скрежетом, покатились вперед, к заранее намеченным участкам. Из их многочисленных бойниц, расположенных на нескольких ярусах, наши лучшие лучники и арбалетчики вели непрерывный огонь по защитникам на стенах, не давая им поднять головы. Тяжелые, окованные железом тараны, защищенные прочными деревянными навесами от камней и стрел, с глухим, утробным стуком начали бить в дубовые, обитые железом ворота и в те участки стен, которые, по данным Сокола, были наиболее повреждены или ослаблены.

А за осадными башнями и таранами, плотными, несокрушимыми волнами, шли мои воины. Тысячи русских ратников — новгородцы, псковичи, смоляне, ростовцы, суздальцы, галичане, волыняне, моя личная гвардия — все, как один, с яростными криками «За Русь! За Царя!» несли к стенам штурмовые лестницы, фашины для засыпки рвов, крюки, багры, все, что могло помочь им взобраться на эти проклятые стены. Атака велась сразу на нескольких ключевых участках, которые мы выбрали на основе данных, полученных от Веславы и Ручного Сокола — там, где стены были пониже, или оборона казалась слабее, или где мы ожидали помощи от тех, кто должен был открыть нам ворота изнутри.