Чтение онлайн

Через несколько недель Сергей пожаловался, что его произведение отвергли — на том основании, что раковина-де маловата для центрального памятника жертвам Холокоста. Однако он не терял надежды найти своему творению подобающее место. После этого я еще некоторое время размышлял о современном искусстве, особенно за чаем, а потом снова забыл об этой истории.

Пришла весна, на улице потеплело. Сергея пригласили в Прагу. Там его раковине предстояло стать памятником женщинам, изнасилованным советскими солдатами во время событий 1968 года. Сергей хотел узнать, как лучше доставить раковину в Прагу — на грузовике или поездом. Мы встретились, побеседовали за чаем об искусстве и даже договорились поехать в Прагу вместе. Ничего не вышло. Две недели спустя чехи сообщили, что отказываются от идеи по финансовым соображениям. Дома я еще некоторое время листал художественные журналы, пока снова не погрузился в быт.

Настало лето. Деревья покрылись листвой, газоны — травкой. Сергей попросил помочь ему отвезти раковину в Гамбург. Там как раз проходила эротическая ярмарка, а раковина должна была выражать неудовлетворенную потребность в вагинальных контактах. На ярмарке было очень весело. Вокруг шедевра толпился народ. Мужчины ковыряли ногтем бетон. Одна дама средних лет, увидев скульптуру, застыла, покраснела и в смущении отвела глаза. Через несколько дней мы погрузили раковину в прицеп, вернулись в Берлин и разошлись по домам лечиться от похмелья. Еще некоторое время я вспоминал Гамбург, но потом мои впечатления стерлись из памяти.

Наступила осень. На улицах стало холодно и пустынно. Я бесцельно слонялся по городу и забрел в Веддинг. Посреди огромной детской площадки из песка возвышалась раковина. Я сразу узнал «Сердце матери», несмотря на свежую краску и облепивших его детей. Есть на свете вещи, которые просто незабываемы. В качестве улитки «Сердце матери» было великолепно. Детям оно явно понравилось. За Сергея можно порадоваться, теперь он живет в гармонии с самим собой и со всем окружающим миром. Весело напевая, я зашагал домой.

Перевод Н. Клименюка

В конце восьмидесятых годов я встречался с друзьями в фойе Кинотеатра повторного фильма. Мы все были хиппи, и у нас у всех были клички. У фойе тоже — оно называлось Сад Любви. Потому что зимой там было тепло, а зрители в кинотеатр почти не ходили. Мы встречались там практически ежедневно и беседовали о важных вещах — но не о девушках и не о наркотиках. Важная вещь в те времена была одна — эмиграция. Героями дня становились те, кому удалось вырваться за границу. Мы с удовольствием отождествляли себя с ними — в конце концов, все мы были жертвами репрессий — те, кто постарше, со стороны милиции, те, кто помладше, — со стороны родителей.

А вот у моего товарища, которого называли Принц, эта тема превратилась в настоящую манию. Он собирал газетные заметки о перебежчиках и аккуратно складывал их в специальную папку. Всех перебежчиков он знал поименно. Например, находчивую семью из ГДР, которая соорудила из плащей воздушный шар и в полном составе перелетела через границу, или эстонскую пару, которая обмазалась гусиным жиром и проплыла сто километров до Финляндии. Принц знал историю художника Саханевича, который во время черноморского круиза выпрыгнул за борт и уплыл в Турцию. Он слышал о скульпторе Петрове, который покрасился бронзовой краской и в качестве собственной статуи отправился на выставку в Париж. Целую неделю он провел в деревянном ящике, но до Парижа так и не доехал. В Амстердаме таможенника насторожил запах кала, и он вскрыл ящик. Из ящика вылез бронзовый Петров, представился угнетенным художником и попросил политическое убежище. Виталий, то есть Принц, мечтал о чем-то подобном и старательно готовился. Другой мой товарищ, Андрей, называемый Пессимистом, считал планы Принца несбыточными и всячески его высмеивал. «Мы здесь обречены на вечное рабство. Беги — не беги, совки тебя все равно найдут и вернут обратно».

К нашему глубокому удивлению, именно Андрей первым из всей компании отбыл из Сада Любви в дивный бескрайний мир. Когда в Польшу приехал Папа Римский, пограничники не смогли сдерживать толпы верующих. Тогда для паломников ввели особые правила — им разрешили выезжать в Польшу группами по списку. Тощий бородатый Пессимист выглядел как настоящий фанатик. Без особых проблем он вписался в одну из групп и, едва перейдя границу, отделился от паломников и двинулся прямиком в Германию. Папа его больше не интересовал. Автостопом он доехал до Франции. На подъезде к Парижу он познакомился с одним русским, который объяснил ему, как жить дальше. Пессимист обосновался в Париже и пошел работать в русский книжный магазин. Вот уже лет пять он зарабатывает на жизнь живописью.

Тем временем Принц каждый божий день проводил на Арбате. У него был новый план — жениться на пожилой иностранке, желательно на шведке или финке. По его мнению, там особенно не хватало нормальных мужиков. Когда он совсем было потерял надежду, то встретил девушку из Дании, журналистку. В конце концов она забрала его с собой в Копенгаген. Через некоторое время мне прислали номер газеты Dagens Nyheter с изображением беззубого Принца на первой странице. «Он потерял все свои зубы на улицах Москвы», — пояснял заголовок. Принц написал мне, что датский парламент провел по его вопросу экстренное заседание и ему предоставили политическое убежище. Недавно он основал собственную фирму.

Мои друзья за это время превратились в настоящих европейцев. Иначе говоря, изменились до неузнаваемости. Общаемся мы теперь очень редко, да и то через Интернет.

Перевод Н. Клименюка

Мой друг, бывший прапорщик советской армии, уже лет десять нелегально живет в Германии. В столь судьбоносном для этой страны 1989 году, когда прапорщик был совсем еще юным, он оставил свой пост, перелез через забор и спрятался в спортзале близлежащей мекленбургской начальной школы. Там он вышел на связь с учащимися, изложил им тяготы своего положения и обменял сапоги и форму на кроссовки и тренировочный костюм. В таком виде он кое-как добрался до Берлина. Носков у него вообще не было.

Следующие десять лет его жизни протекали вполне мирно. Он устроился в фирму по организации банкетов и снял крошечную комнатенку в русской коммуналке. Убежденный некурящий трезвенник, привыкший на армейской службе к железной дисциплине, он ни разу не попался в руки полиции. В банкетной фирме он даже сделал карьеру — дослужился от мойщика посуды до бригадира смены. За десять лет упорного труда и жесткой экономии прапорщику удалось накопить под подушкой весьма значительную сумму — 20 ООО марок. При помощи этих денег он надеялся разрешить единственную нерешенную проблему в своей жизни — вопрос личной ресоциализации посредством общей легализации. Но как? Народная мудрость нелегальных эмигрантов предусматривает на этот случай единственный метод — фиктивный брак.

Добрые люди посоветовали прапорщику напечатать в газетах брачное объявление. Сначала он не хотел раскрывать свои настоящие намерения. Требовалось обычное, «типично немецкое» объявление. Несколько месяцев прапорщик потратил на изучение рынка брачных объявлений и получил исчерпывающую картину «типично немецкого» способа составления подобных текстов. Его собственное воззвание вышло одновременно в нескольких журналах. Оно гласило: «Ласковый мишка ищет нежную мышку».

Результаты были поразительны. Несчастный прапорщик пользовался даже большим успехом, чем многолетний хит на берлинском рынке знакомств: «Зрелый господин ждет звонка от юной дамы». Большинство ласковых мышек оказались женщинами за сорок, окончательно заблудившимися в густом лесу неудачных связей, а потому совершенно разочарованными в жизни. Робкий прапорщик был совершенно не готов к решению проблем такого уровня сложности и постоянно ретировался.

В конце концов он сменил тактику. В своем следующем объявлении прапорщик употребил слово «вознаграждение», что, по его замыслу, служило указанием на настоящие намерения жениха. Вскоре ему позвонили из Эберсвальде и предложили русскую немку за 10 000 марок. Прапорщик поехал в Эберсвальде и попал на смотрины. Смотреть на него собралась деревня немецких переселенцев из Казахстана в полном составе, включая древних бабулек и несмышленых младенцев. За годы жизни в подполье прапорщик сделался подозрительным, поэтому и на этот раз он предпочел ретироваться. Когда вечером того же дня мы сели выпивать, прапорщик ударился в рассуждения. «В русских женщинах слишком много романтики, — объяснял он мне, — даже если выходят замуж за деньги, все равно хотят хорошего мужика, наводят марафет и устраивают смотрины».