Русская Америка. Слава и боль русской истории
Шрифт:
«Похоже, что в сознании Александра I совмещались два руководителя кругосветной экспедиции: Резанов – политический и коммерческий – и Крузенштерн – командир эскадры, морской офицер – дополняли друг друга. Очевидно, что Резанов по чину и по возложенным на него обязанностям был в экспедиции фигурой более значимой, хотя непосредственного руководства кораблями он осуществлять не мог. А кругосветная экспедиция – это, в конечном счёте, движение кораблей».
Так или иначе, факт особого доверия верховной власти к одному из руководителей РАК Резанову – это факт. Свои полномочия он передал Крузенштерну только в июне 1805 года, когда приступил к выполнению задач по налаживанию управления Русской Америкой. А замыслы у Резанова имели ломоносовско-шелиховский размах. Он предлагал занять всё побережье Северо-Западной Америки до залива Сан-Франциско, создать сильную военно-морскую эскадру, в союзе с Испанией предотвратить экспансию США и заложить базу политического и торгового могущества России в этой части Тихого океана. Подобная задача была России по силам, но – лишь в том случае, если бы и верховная власть мыслила на уровне Ломоносова, Шелихова, Резанова, Баранова… Император же Александр I ввязывался в противостояние с Наполеоном, чему очень способствовали каверзы, предпринимаемые в Петербурге Лондоном.
Всем проектам Резанова очень способствовало бы установление прямых и дружественных отношений с Японией, что понимал и Резанов, и министр коммерции Румянцев, и даже – сам император, направивший Резанова на Дальний Восток с «японской» миссией. Стремление Александра – пусть и не очень внятное – к связям с Японией являлось для интересов России полезным, хотя здесь надо хвалить, пожалуй, не столько его, сколько дальновидных сановников вроде Мордвинова и Румянцева.
Однако японское посольство Резанова не удалось.
СТРАНА восходящего солнца тогда очень жёстко ограничивала любые контакты с внешним миром, и такой режим продержался не один век. Поэтому задача у Резанова была более чем сложной, но в принципе – выполнимой.
Вот как всё разворачивалось…
Ещё до отправления экспедиции Крузенштерна министр коммерции Румянцев подал царю 20 февраля 1803 года докладную записку «О торге с Японией», где писал:
«Известно, что со времен бывшего в Японии страшного христианам гонения и изгнания из оной португальцев одни только батавцы (голландцы. – С.К.) имеют близ двухсот лет в руках своих толико выгодный для них торг сей. Сама природа, поставя Россию сопредельною Японии и сближая обе империи морями, дает нам пред всеми торговыми державами преимущество и удобность к торговле, к которой купечество наше, как кажется, ожидает токмо единого от правительства одобрения…
Соображая местные выгоды торговли нашей с Японией, нахожу, что крайне бы полезно нам было производить оную весьма употребительными японцами в пищу рыбами и жирами, у нас в великом изобилии не токмо в Америке, но и на самых Курильских островах и в пределах Охотского моря добываемыми, выделанными из разных морских и земляных зверей кожами, разною мягкою рухлядью, моржовою и мамонтовою костью, сукнами и, испытав притом ввоз в Японию разных к роскоши служащих товаров, как-то зеркал и тому подобного, получить от них на обмен пшено, не только для американских селений, но и для всего Северного края Сибири нужное, штыковую медь, добротою своею в целом свете известную, разные шелковые и бумажные ткани, серебро, лаковые и многие другие вещи…»
Изложив все это, Румянцев предлагал:
«На сей предмет не благоугодно ли будет Вашему императорскому величеству с отправляющимися ныне в Америку судами назначить род некоторого к японскому двору посольства и, употребя к исполнению сего важного предприятия человека с способностями и знанием политических и торговых дел и ободря его особливым Вашего императорского величества покровительством, поручить ему сделать японскому двору приличным образом правильное о достоинстве Российской империи внушение, положить тамо прочное основание торговли и постановить на предбудущее время дружественные отношения между обеими империями…»
Через месяц, 27 марта 1803 года, Румянцев подаёт царю новый «всеподданнейший» доклад, где наряду с изложением проблем Русской Америки вновь пишет об идее посольства в Японию. И 30 июня (12 июля) 1803 года Александр подписывает грамоту «Божию поспешествующею милостью его Тензин-кубоскому величеству самодержавнейшему государю обширной империи Японской, превосходнейшему императору и повелителю…».
После тяжеловесного введения сообщалось, что «избрав в роде достойного верноподданного действительного камергера двора моего Николая Резанова, дабы с должным почтением мог он приближаться к самодержавной особе Вашей, желаю, чтобы он подал Вашему его Тензин-кубоскому величеству сию грамоту по надлежащему обряду с истинным уважением…».
Конкретно Александр предлагал «его Тензин-кубоскому величеству» – императору Японии, чтобы «дозволили купечествующему народу моему, а паче жителям Кадьякских, Алеутских и Курильских островов, яко Вам соседственным» приставать «не токмо в Нагасакскую гавань и не токмо одному кораблю, но и многим и в другие гавани с теми избытками, какие Вам благоприятны будут».
Здесь надо заметить, что формально то разрешение на заход русских судов в Японию, о котором шла речь в послании русского царя японскому императору, было дано ещё в конце XVIII века, о чём несколько позже будет рассказано.
Интересен и конец царской грамоты:
«Посылаю при сем Вашему Тензин-кубоскому величеству в дар часы, вделанные в фигуре механического слона, зеркала, мех лисий, вазы костяной работы, ружья, пистолеты и стальные и стеклянные изделия. Все сии вещи выделаны на моих мануфактурах. Хотя оные небольшой стоят цены, я желаю, чтобы они только приятны для Вас были и чтоб в пределах моего государства нашлось что-нибудь Вам угодное».
Царские подарки в материальном исчислении стоили действительно недорого. Но с точки зрения обеспечения перспектив русской торговле в Японии они представляли собой, скорее всего, некий вещественный перечень-«прайс» того, что могла Россия предложить Японии. Ход неглупый…
10(22) июля 1803 года Александр лично утвердил инструкцию Румянцева для Резанова из 23 пунктов. Это была общая инструкция на всю экспедицию, но были там и пункты, касающиеся Японии, составленные в духе мыслей Румянцева.
В августе «Надежда» и «Нева» ушли в плавание, и в виду Сандвичей расстались, Крузенштерн с Резановым направились на Камчатку, а оттуда – в Японию. Прибывшую в Нагасаки 26 сентября (русского стиля) 1804 года «Надежду» встретили там с чрезвычайными предосторожностями. В 10 часов вечера на корабль прибыли чиновники-баниосы. Они без приглашения прошли в кают-компанию, без приглашения сели и без приглашения же закурили трубки. Впрочем, они тут же их изо ртов вынули – от изумления тем, что на путь от Камчатки до Нагасаки русские затратили всего месяц.
Вместе с японцами были и голландцы – внешне к русским лояльные, но их появлением обрадованные вряд ли… Япония в то время находилась в состоянии глухой самоизоляции, длившейся не один век. О причинах этого и о самом этом времени говорится в моей книге 2005 года «Россия и Япония: стравить!». Здесь же просто сообщу, что иностранцев-европейцев в тогдашней Японии не то что не жаловали, а вообще не принимали. Последних христиан – португальцев выслали с японских островов в 1638 году. И с тех пор заход в Японию грозил европейцам смертью. Исключение было сделано только для голландцев. И вот теперь на голову не только сынам Страны восходящего солнца, но и сынам далекой Батавии-Голландии свалились сыны Русского Севера.
После первого контакта Резанову общаться с голландцами запретили, но те вряд ли на сей счёт горевали – так им проще было иметь благопристойный вид при хитрой игре. Более того, не исключено, что последующее развитие событий было инспирировано голландцами, среди которых очень могли быть и скрытые английские агенты.
На следующий день губернатор Нагасаки прислал в подарок домашнюю птицу, рис и свежую рыбу, зато затребовал весь порох и огнестрельное оружие. Шпаги офицерам, впрочем, были оставлены, чего не позволялось даже голландцам. В целом же режим установился похожий на плен – отбуксированную в глубь бухты «Надежду» охраняло 32 сторожевых судна. Правда, стоянку иногда разрешалось менять.
Имелось сообщение и с берегом – японцы выделили для прогулок Резанова огороженный участок голой земли в 100 на 40 шагов. С высокого забора, с борта шлюпки, при переменах стоянки, Крузенштерн вёл наблюдения за приливно-отливными явлениями и проводил съёмки берегов бухты, что дало, в конце концов, неплохое её описание. Крузенштерн же первым точно определил широту и долготу Нагасаки. Конечно, до него этим занимались и голландцы. Но русские впервые сделали свои данные общим достоянием всех моряков мира.