Чтение онлайн

Вода в стакане не испарилась, фага не самоуничтожилась, черную юбку не сменили. Шипел кислород, найдя какую-то щель. Нежно, на самой нижней ноте ныли вакуумные насосы. Металл черно отсвечивал. Горячая рука Аши на покрытом испариной плече только-только начала успокаиваться, когда Кэл увидел свое смутное отражение. Громоздкое существо, и стоит наклонно, и рыхлая морда кажется мордой.

«Кого ты собираешься увидеть в модуле?»

Он мог и не спрашивать. Аша ответила: «Кокса».

И добавила: «Кто бы там ни оказался, они – мои братья».

Тревога! Он опять чувствовал тревогу. Это доктор У Пу постоянно твердит: мы – братья всему живому. И Аша повторяет за ним: братья, братья. Но кому – братья? Скорпионам, трилобитам, вендским медузам, бактериям, лучевым существам и ниже, ниже, вплоть до организованных элементов, а может, еще ниже, если в пространстве-времени можно ориентироваться. Это не земные слои со многими отпечатками. Это омерзительная чудесная слизь. Это налет скользкой плесени. Кэл чувствовал невесомую руку Аши на своем плече. Если я – Чужой, я все равно брат Аше. Все во мне смешалось, но одно остается неизменным: мы из одного корня. Цветные радуги, рвущееся пространство, чудовищные джеты от полюса мира к другому полюсу, неумолчный, ужасный, никогда не смолкающий гул на всех диапазонах. Все формы разумной жизни, как гигантский лес, выплеснулись из единого Большого взрыва, нет разницы между спейсвурмом и человеком, между трилобитом и организованными элементами, почему я этого так долго не понимал?

С кем бы мы ни вели войну, мы ведем ее с братьями.

Убивая брата, нельзя стать Героем. Это ясно. На гражданской войне героев не бывает. Это тоже ясно. Гражданских войн не выигрывают. Умирая, ты оставляешь вдовой необязательно свою жену. Доктор У Пу прав: какая бы война ни велась, она всегда незаконна, потому что все войны мира – гражданские! Только понимание этого дает право на медаль Дага. Потому эта медаль и дается посмертно. Кротовые норы… лучевые удары… ужас умирающей тьмы… Нельзя ненавидеть время и пространство. Нельзя ненавидеть жизнь, с таким ужасающим разнообразием и так непреклонно заполняющую все полости и карманы пространства-времени.

Диафрагма модуля разошлась.

В лица Аши и Кэла дохнуло морозной мглой.

Это нисколько не походило на огненную печь, в которой десантники дрейфовали почти три месяца. Вихрь кристаллов. Ледяные сталактиты. Кэл увидел согнутую в локте мерзлую руку и такой же мерзлый рот Феста. В модуле было холодно и темно, как до Большого взрыва. Кэл попросил: «Посвети», – и луч белого света, вырвавшись из простого серебряного колечка, мелко подрагивая, побежал по ледяным иглам, сосулькам, снежным сугробам, волшебно вспыхивающим… бегущим… по заиндевелым телам… скрюченным пальцам…

Рука Аши на голом плече Кэла вздрогнула.

Все еще впереди, сестра, подумал Кэл. И увидел примерзшего к стене Скриба.

Когда это было? Куда всё ушло? Что такое время? Где сине-зеленые водоросли, поля нежной слизи, неистовое солнце в лохматых протуберанцах, зеркальные, медленные пузыри сознания?

Кэл всматривался в ледяное царство.

В иссиня-голубеющие под лучом фонаря сугробы.

Бригадир Маклай, припорошенный колючим нетающим снегом… Голый, примерзший к стене Скриб… Криво торчащие пальцы Торстена… Ногти Аши намертво впились в голое плечо Кэла… Черный Кокс лежал в обнимку с Ротом – тоже голым и тоже насквозь промороженным. Может, в последний миг черный Кокс и думал об Аше, но обнимать ему пришлось Рота… И там же, затылком в снег, лежал десантник Кэл с римскими белыми вываренными глазами… Иначе быть не могло… «В этой войне мы, земляне, все на одной стороне!»

Кэл обнял дрожащую Ашу.

Теперь он действительно видел будущее.

Теперь он не просто видел, теперь он внятно читал их общее будущее – будущее всех, – как чей-то еще слегка расплывающийся, но уже читаемый текст. Может, это был тот самый текст, который закодировал в геноме кишечной палочки сумасшедший далийский философ Маст, почему нет? Все войны – гражданские. Мы все – братья. Мы все из Большого взрыва. На фоне грозных, чудовищно изгрызенных пространств, на фоне страшных, еще не случившихся сражений, люди и спейсвурмы смотрелись братьями.

Как румяные яблоки.

Ни одного червивого.

– …Днем они как бы летят к холмам. Говорят, что над шельфом некоторых пустынных морей – вереницы полыхающих над Марсом созвездий можно различить даже днем, – вел свой неспешный рассказ пришелец, облаченный в длиннополую дорожную накидку-гальбу с просторным капюшоном. Одеяние это призвано было защитить его не только от порывистого марсианского ветра, но и от палящих солнечных лучей – и особенно, когда он брел по полю авиадрома.

Однако здесь – у самого входа в спусковые шахты археологов-палеотропов – противолучевая накидка придавала ему сходство с неким странствующим волхвом. Тем самым, который при случае – никогда не гнушался спрашивать о грядущем и настоящем у незапамятного прошлого: без устали отыскивая в давно минувшем вековечную быль.

Копры палеотропической станции, вырубленные над шахтами прямо в скалах, изнутри снабжены были симметричными дельтаподобными окнами – за которыми открывался вид на взлетное поле. И вот теперь пришлый волхв стоял у одного из этих окон и упирался одной рукой о край покатого проема, отделанного грубым кованым металлом. Словно бы пребывая в каком-то размышлении – продолжать ли ему дальше свой путь на шельф или нет… В то время, пока его трехкрылая гаэдра – небольшой поисковый шаттл – одиноко ждала аглютеновой дозаправки.

– И вовсе это никакие не россказни… – отмахнулся он от нестройного ропота людей со станции; в силу своего призвания – просто обязанных всегда оставаться закоренелыми реалистами. – Даже днем в Секторе мертвых морей – над некоторыми заповедными долинами Элинорского шельфа можно разглядеть далекие звезды. Но, понятное дело, лишь тогда, когда экспедиторские суденышки, покидая какую-нибудь затененную скалистую расщелину, поднимаются на определенную высоту. Достаточную, чтобы миновать кромку пылевых облаков – тех, что растянулись по всему небу шельфа наподобие нескончаемых пепельно-мглистых заводей.

…И сквозь них, сквозь эти заводи – как на мелководье, как будто бы угадывается издали совсем другой, пологий и манящий, песчаный берег. Берег, которого давно нет… Берег – каким его увидели люди из прошлого… И затаенный в той обособленной стороне, где расплескалось, должно быть, само седое время. Но – почти такой же по всем своим признакам, как и вся выжженная солнцем земля этого авиапорта. Которая издревле была тут сродни всем этим опаленным холмам и вздыбленным горам…

И, продолжая их верховья – такими выглядят там, на шельфе, небеса. А больше эти потрясающие переливы темного золота – сравнить, наверное, было бы и не с чем.

Спрашиваете, откуда мне это стало известно?..

Эстелла мне об этом поведала, вот что… Та самая Эстелла Рутковская, что вместе с экспедицией Становского-Киммерстоуна возвратилась оттуда живой…

Ведь кроме Эстеллы – о марсианских звездах, что сверкают над Аквиладским морем и над Элинорским низинным шельфом, – никто, помнится, в путевых дневниках первых поселенцев так ничего примечательного и не писал…

О том, что мерцают-де эти звезды в небесах, где нет и намека на привычную людям синеву. И что их мерцание нелегко бывает потом забыть. Потому что оно, по некоторым своим свойствам – как светящийся напиток бессмертия, остается с изведавшими его паломниками, соискателями, навсегда. И ты как будто бы возвращаешься к нему потом в мыслеобразах снова и снова… Отыскивая его в потемках станции, как угольки нетленных протоэнергий – в еще теплой золе твоего недавнего восприятия.