Чтение онлайн

Соляные столбы, жгучая тоска, распахнутая пустыня.

Вот озеро Джорджей Пагмо. Вот Ири – из времен Хубилгана.

Ири-старший окунался в прозрачные ледяные воды, а потом три поколения долгожителей Ири горели в планерах, разбивались, тонули, попадали под пули и бомбы, и никак не могли сгореть, разбиться, умереть под выстрелами.

«Ты вернешься».

Ну да, подумал Лунин.

Я вернусь, а ты родишь сына.

А может, потом еще одного родишь.

«Я беременна». Вот почему ты не привстала навстречу.

Все тайны придуманы мужчинами, зато все дети принадлежат женщинам.

Но что-то мешало мне радоваться всем этим таким неожиданным открытиям.

Неужели истинное чудо всегда непереносимо, думал я. Гэнэт би дахин буруу байна? Вдруг я ошибаюсь? Может, я не люблю Алмазную? Когда говорят о любви к горной вершине или к великому океану, испытывают такую же боль. Или когда говорят о любви к древней Джоконде или о немыслимом стоне сирен, наказанных Одиссеем. Наверное, я правда в этот момент не любил Алмазную, по крайней мере, не понимал себя. Это же игра, повторял я, это игра. Счастливчик мало знал своего отца, и только слышал о деде. Облака отбрасывают на нас слишком густые тени. Я смотрел на столики, расставленные на площади и набережной. «Ты вернешься», – повторила Алмазная, и благоразумно убрала свою руку со столика.

Господи, как сладко поют гологоловые сирены. Какие громовые раскаты громоздились над нашими стонами в подземном колодце Южного взгорья. Как рушились огневые камнепады на горе Бумза. Смертельные изломы, черные трещины, ледяные карнизы, снежные козырьки. Я умирал от внезапной головной боли, но все-таки помахал рукой моим спутницам по планеру, вдруг появившимся неподалеку. Они уже сменили свои шляпки и были особенно милы. Смотрели на меня, а сами ругали, наверное, своего Тарвогана.

Позднее солнце бросило лучи на игровую площадку, и я необыкновенно отчетливо увидел поющих гологоловых сирен, наклоненную мачту, слушателей. Все было наяву, ничего придуманного. Мои спутницы по планеру в цветных шляпках, нелепые и веселые. Несущиеся зебры-птицы. Сатир козлоногий. Я умирал и воскресал – по тысяче раз в секунду. В легком повороте остро и холодно поблескивал алмазик в мочке прекрасного розового уха. Алмазная больше никуда не торопилась. Она была не одна.

Я поднял голову и увидел новый мираж – ледяную вершину горы Бумза.

Гора Бумза курилась. Гора Бумза была огромна. Она занимала почти полнеба.

Неукротимый пенс, похожий на Счастливчика, полз по черной страшной расщелине, которая, возможно, только одна и могла привести к вершине. Время пенса заканчивалось, но он полз. Даже гора казалась пораженной, злобный снег порывами сносило с каменной стены, бросало в глаза пенсу, но напрасно, напрасно. Пока пенс жив, остановить его невозможно.

Пять лет я ждал Алмазную. Пять лет я писал отчеты для Отдела этики, спасал пенсеров, лезущих туда, где не выдерживали холода даже механизмы. Пять лет я помнил эти три слова. «Я ушла сама». Пять лет ждал, пока она скажет еще два слова.

Ну и что? Ты теперь пересечешь пустыню?

Подружки с планера подошли совсем близко, опять помахали мне узкими обезьяньими ладошками, и на меня дохнуло… старостью?.. Нет, нет… Повиликой дохнуло, дикой смородиной, может, растоптанной земляникой. Подружки сами были как нежная тундряная травка. Само их появление утверждало: мы в игре, игра еще не закончена.

А о чем думали все эти Ири, прожив так долго, уйдя так безвестно?

Негромко зашуршал рядом куст, дрогнули чудесные, как резные, листочки.

Я готов был заплакать. «Тетки» тоже, кажется, волновались. Кто знает, подумал я, вдруг это к нам возвращается Ида Калинина? Оттуда.

Чтобы все рассказать.

Мультивселенная с ее бесконечным числом альтернативных миров – это своего рода «сад расходящихся тропок», как назвал один из своих рассказов Борхес. И направление этих тропок зависит от каждого из нас. Когда кто-то говорит: «Ну, что я могу сделать, что от меня одного зависит?» – это признание собственной слабости и безволия. Зависит! Еще как зависит!!

От каждого!!!

Могла ли Россия какое-то время идти по пути, к примеру, Китая? У нас, конечно, нет полутора миллиардов трудолюбивых китайцев, воспитанных в духе конфуцианства. Так уж получилось, что у нас нет должного уважения к старшим и, увы, нет столь необходимого нам почтения к предшествующим поколениям, создавшим нашу цивилизацию.

Но спасибо предкам: они собрали из лоскутов самую большую в мире страну, с ее неисчерпаемыми ресурсами. Нам надо лишь с умом пользоваться тем, что оставили нам в наследство наши предшественники.

К счастью, у нас нет крайнего индивидуализма, свойственного жителям Запада. Мы – мост между ним и Востоком. И это всегда поддерживало во мне веру в немалую роль России в истории.

– Скорее всего, причина – в родовой травме, – сказал врач, осмотрев меня, пятилетнего. – И, к сожалению, с годами миопатия будет лишь прогрессировать. Атрофия мышц ног, затем рук. Ну, вы понимаете…

В начале своей жизни я не только ходил, но и бегал. Я этого не помню, но мама говорила. И еще мама старалась убедить меня, что со временем прогресс науки позволит мне встать на ноги. Так что первый импульс к идее машины времени дала именно она.

Сама того не желая.

А потом пропал отец. Мама говорила, что он мог погибнуть во время войны в Югославии или в Ливии (это когда наши спасали Каддафи). Но я ей не верил. Впрочем, отца я не осуждаю. Заботиться о больном ребенке так, как заботится о нем мать, не каждый мужик сможет.

Мне, как инвалиду, делали скидку, и я мог вообще не вылазить из Сети. Для этого маме пришлось побегать по разным инстанциям. Она всячески пыталась вселить в меня веру, что со временем все станет лучше, рассказывала о Николае Островском и Алане Маршалле, книгу которого «Я умею прыгать через лужи» читала мне, когда я еще сам не умел читать. В детстве я перечитывал эту книгу, когда бывало особенно тяжко. Но позднее меня особенно заинтересовала судьба Стивена Хокинга.

Может быть, потому, что он был ученым?