Русская Италия
Шрифт:
27 сентября он отчитался о проделанной работе:
«Вчера и сегодня я осмотрел ряд комнат, из которых некоторые мне кажутся подходящими. Есть, например, одна светлая и спокойная комната близ piazza Indipendenza во втором этаже — ценою в 6 лир в неделю. Еще удобнее, как мне кажется, pensione Norchi — via Nazionale 36 (совсем близко от № 42); там можно иметь большую комнату за 1 франк в день, маленькую за 1/2 франка в день, полный пансион (со включением платы за комнату, но без вина и свечи) за 4 франка в день. В № 110 на via Guelfa, также вблизи от указанного вам места, есть во втором этаже комната ценой в 20 лир в месяц, но она отдается только помесячно; на той же улице в № 120 одна чистая комната стоит 7 лир в неделю, 25 лир в месяц. Есть еще не особенно привлекательный пансион почти рядом с № 42 via Nazionale, где можно найти комнату за 1 франк в день. Итак, комнат много. Окончательный выбор вы должны сделать сами. Я встречу вас в воскресенье на станции и покажу комнаты.
Моя семья вернулась. Жена очень обрадована предстоящим свиданием с вами и просит передать вам ее сердечный привет».
В дневнике Лидии Дмитриевны есть следующая запись, сделанная во Флоренции в конце сентября 1894 года:
«Я во Флоренции, в той Флоренции, в которой провела четыре года тому назад зиму. Все здесь говорит о прошлом. Я живу в уютной маленькой комнатке. Рядом со мною неразлучный друг рояль… Красота, искусство, спокойствие души в настоящем; слава, быть может, жизнь и опять-таки красота и искусство в близком будущем. Чего мне надо еще? Я провела бессонную ночь. Теперь шесть часов утра, я села писать, потому что мне стало больно почти по-прежнему. Чего мне надо? Чего мне надо? Любви, ласки. Мне надо человека сильного, прекрасного душою, умного, доброго; мне надо, чтобы он любил меня, чтобы я могла быть ему первою и единственною, и тогда я желала бы только хоть изредка в тяжелую минуту прийти к нему и положить голову на его плечо, прижаться к нему и спрятаться от жизни и… отдохнуть тихо, молча и с любовью. Безумная, ненасытная душа человеческая. Не надо мне славы, не надо свободы. Любви хочу я, любви».
Лидия Зиновьева-Аннибал, Вера Шварсалон и Вячеслав Иванов.1907 г.
В октябре 1894 года она написала:
«Флоренция принесла мне столько нового, и столько прекрасного, и столько странного. Я не знала, что в моей душе столько туго натянутых, тонких и чутких струн. Но эти струны отзываются страстью на все, и в конце концов я не понимаю, кто я и что я?
То я бессердечная, эгоистическая, гениальная кокетка, наслаждающаяся властью своею над человеком, улыбающаяся от счастья при мысли, что она владеет человеком, перед которым преклоняются люди, подобные Гревсу. Да, я горжусь и упиваюсь своею властью. Когда я улыбаюсь, он весь проникается радостью, когда я грущу, он впадает в меланхолию. Он льстит мне той самой высшей, самой сладкой лестью, лестью любви, которая сама в себя верит. Нет мысли, нет чувства во мне, которой он не мечтал бы постигнуть и разделить. Душа его — моя…
Я люблю его, положим, что я люблю его. Мы пара. Он понимает меня, я его. Говорить с ним наслаждение. Идти с ним под руку, вдвоем в тиши ночи… — что может быть поэтичнее, теплее, лучше этого. Мы чувствуем мысли друг друга, и когда мы молчим, мы так же счастливы вне времени и пространства, как когда говорим… О, какое наслаждение. Вокруг нас должна быть красота и уединение. У нас есть так много, о чем переговорить и передумать. Ведь по бесконечной близости, полной, жгучей, прекрасной близости, мы одни во всем мире. И мы отдаемся этой близости, и мы счастливы, как Боги, и в этом упоительном счастии мы черпаем новые силы для жизни, которая скоро вновь понесет нас дальше и выше, все прекраснее и лучезарнее».
Конечно же, во Флоренции Лидия Дмитриевна стала посещать дом Ивановых. Дарья Михайловна, как это обычно бывает, была «очень обрадована» и даже не подозревала, что страсть между ее мужем и гостьей разгорелась ярким огнем. Иванов в какой-то момент осознал это и решил, что так нельзя, и даже попробовал убежать от самого себя в Рим, но через два дня вызвал к себе Лидию Дмитриевну… Он понял, что ничего поделать с собой не может и во всем покаялся Дарье Михайловне, объяснив ей, что это «демоническое наваждение» скоро пройдет и что расставаться им вовсе не нужно. Но супруга самым неожиданным образом оказалась непреклонна и потребовала развода.
Вспоминая этот тяжелый период, Иванов писал:
«Властителем моих дум все полнее и могущественнее становился Ницше. Это ницшеанство помогло мне — жестоко и ответственно, но по совести правильно — решить представший мне в 1895 году выбор между глубокою и нежною привязанностью, в которую обратилось мое влюбленное чувство к жене, и новою, всецело захватившею меня любовью, которой суждено было с тех пор, в течение всей моей жизни, только расти и духовно углубляться».
К. С. Шварсалон тоже не отказал супруге в разводе, но это было дело небыстрое. В ожидании счастливые влюбленные вынуждены были прятаться сами и прятать ее детей, которых бывший муж-учитель хотел забрать себе. В это время у них началась пора скитаний. Весной 1895 года Иванов вместе с Дарьей Михайловной поехал через Берлин в Россию улаживать свои дела по разводу, а Лидия Дмитриевна, напутанная флорентийским землетрясением, перебралась в Париж. Там они съехались в июле 1895 года, чтобы осенью снова расстаться: Иванов поехал в Петербург улаживать формальности расставания с женой, а затем в Берлин. Почти год они жили в Париже вместе — с недолгими разлуками, связанными с летним отдыхом, а также с ее визитами в Женеву к отцу.
28 апреля 1896 года у них родилась дочь Лидия, будущая известная пианистка, ученица композитора-симфониста из Болоньи Отторино Респиги.
В 1897 году они переехали в крошечный городок Аренцано близ Генуи. Там, уже весной 1899 года, и застала будущих супругов новость о благополучном завершении ее бракоразводного процесса.
В августе 1899 года, в нарушение всех гражданских и церковных законов, запрещавших венчанным супругам повторный брак, они были повторно обвенчаны в греческой православной церкви в Ливорно.
Свою дочь Лидию они крестили в конце 1900 года уже в Мюнхене. Дело в том, что и венчание и крещение не могли быть совершены без нарушения законов: дочь невенчанных родителей не могла быть официально признана их ребенком. Именно поэтому летом 1899 года Иванов заплатил большие деньги за получение нового паспорта взамен «утерянного», в котором уже не было пометки о первом браке, но и с ним всяких сложностей хватало, поэтому и пришлось ехать в Баварию.
Лидия Дмитриевна была женщиной независимой, самолюбивой и вызывающе умной, но при этом доброжелательной и открытой самым разным людям, начиная от утонченного петербургского эстета и кончая простой крестьянкой из деревни. Она была человеком ярким, сильным и талантливым. Философ Н. А. Бердяев, высланный из России в 1922 году и живший во Франции, писал о ней:
«Л. Д. Зиновьева-Ганнибал была совсем иной натурой, чем Вячеслав Иванов, более дионисической, бурной, порывистой, революционной по темпераменту, стихийной, вечно толкающей вперед и ввысь».
А вот портрет Лидии Дмитриевны, данный художницей Маргаритой Сабашниковой, первой женой известного поэта Максимилиана Волошина, эмигрировавшей в Германию:
«Ее лицо походило на лицо «Сивиллы» Микеланджело. В посадке головы было что-то львиное; крепкая прямая шея, отважный взгляд, а также маленькие, плотно прилегающие уши усиливали сходство со львом. Но самым своеобразным в ней были ее краски: волосы белокурые с розовым отливом, а кожа смуглая, благодаря чему особенно выделялись белки ее серых глаз. Она происходила из рода абиссинца Ганнибала, знаменитого арапа Петра Великого».
Сам Вячеслав Иванов восторженно писал:
«Друг через друга нашли мы — каждый себя и более, чем только себя: я бы сказал, мы обрели Бога. Встреча с нею была подобна могучей весенней дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело и зазеленело. И не только во мне впервые раскрылся и осознал себя, вольно и уверенно, поэт, но и в ней: всю нашу совместную жизнь, полную глубоких внутренних событий, можно без преувеличений назвать для обоих порою почти непрерывного вдохновения и напряженного духовного горения».
Закончив работу над диссертацией, Вячеслав Иванов в дальнейшем все свои жизненные интересы сосредоточил на религиозно-исторической и эстетической проблематике, на понимании истории мировой культуры и движения истории как религиозно-мифологического феномена. Он работал в Афинах, посещал Египет и Палестину.
В начале века он вместе с новой женой обосновался в Женеве, где изучал санскрит.
Ранние стихотворные публикации Иванова в русских журналах «Космополис» и «Вестник Европы» остались практически незамеченными. А вот его первый сборник стихотворений «Кормчие звезды», вышедший за счет автора в Петербурге в 1903 году, критика встретила вполне благожелательно.
Одновременно Вячеслав Иванов продолжал разрабатывать свои философско-религиозные исследования, связанные с античностью. Весной 1903 года в Высшей русской школе общественных наук в Париже он читал об этом курс лекций и там познакомился с поэтом В. Я. Брюсовым, с которым у него надолго завязались дружеские отношения.
Летом 1904 года Вячеслав Иванов с женой гостили в кругу московских символистов, где поэт и философ быстро приобрел заслуженный авторитет. В Москве он познакомился с Б. Н. Бугаевым (Андреем Белым) и К. Д. Бальмонтом, а в Петербурге — с Д. С. Мережковским, З. Н. Гиппиус и А. А. Блоком. Одновременно он начал сотрудничать в московском критико-библиографическом и литературном журнале «Весы», учрежденном В. Я. Брюсовым, надеясь сделать его рупором нового религиозного теургического [9] искусства. Однако его расчеты не оправдались, что, видимо, и побудило его по возвращении в Россию выбрать местом жительства не Москву, а Петербург, в котором ярко разворачивалась общественная деятельность четы Мережковских.
9
В рамках эстетики символизма В. С. Соловьевым было развито мистико-религиозное понятие свободной теургии — качественного и активного преображения творчества с помощью божественных сил для созидания высшей формы Красоты.