Чтение онлайн

Неужели наши оппоненты забыли о том, что националистическая составляющая присутствовала и присутствует в мировой социал-демократии больше ста лет? Националистами были и остаются армянские дашнаки. Никогда не переставала быть националистической израильская Партия труда. Была националистической и чешская социал-демократия между мировыми войнами. Я уж не говорю о польских социалистах Пилсудского.

На сегодняшний день националистическими являются и большинство латиноамериканских левых партий. Отчетливое националистическое крыло присутствует в бразильской Партии трудящихся. Приведший к власти президента Уго Чавеса блок так и назывался: «Патриотический Полюс». Кстати, программу Чавеса с микроскопом не отличишь от программ Глазьева и Рогозина.

И не надо лукавить, говоря о том, что в Латинской Америке слова «патриотизм» и «национализм» имеют совсем другое значение. Это такая же ложь и манипуляция, как и попытка лукаво различать национализм и патриотизм. Оба эти слова во всем мире имеют одно и то же значение.

Быть националистом – это значит: любить свою страну и свой народ, ставить интересы своей страны и своего народа выше интересов других стран и народов, бороться за суверенитет и свободу своей страны, за справедливое место своей страны в международном распределении статуса и ресурсов, добиваться национальной солидарности внутри своей страны по вопросам, затрагивающим весь народ.

Я не способен понять, что в так понимаемом национализме противоречит базовым ценностям социал-демократии? Более того. Именно так понимаемый национализм давно уже лежит в основании государственной политики и национального консенсуса большинства великих держав. Тем более непонятно, почему же этого мировоззрения не должны придерживаться государства бедные или находящиеся в кризисе? Ведь им для национального возрождения такой подход нужен гораздо больше, чем государствам сильным и благополучным.

Не проходит и возражение о том, что национализм социал-демократических и левых партий за пределами России является национализмом гражданских наций, а национализм российских левых является типичным этническим шовинизмом. Все это не так.

В Латинской Америке, конечно, нет проблемы этнических меньшинств. Мигранты, приехавшие в Латинскую Америку, предпочитают быстро ассимилироваться, и в современной Бразилии, к примеру, легко найти потомков от браков российских евреев с сирийскими арабами, являющихся типичными бразильскими патриотами, говорящими на родном бразильско-португальском языке. В этом смысле для латиноамериканского национализма главное – это борьба за сильное национальное государство, за социальную справедливость, борьба против американского империализма и местной предательской компрадорской буржуазии.

Но уже тех же дашнаков или членов израильской Аводы в отсутствии национальных чувств, весьма близких к чувствам, испытываемым сегодня большинством русских, никак не упрекнешь. А уж чешские социал-демократы межвоенного периода и вовсе перегнули палку в тщетных попытках ассимилировать судетских немцев. Сегодня их дурному примеру подражают социал-демократические партии стран Балтии.

В этом смысле попытка обвинить русских в грязном шовинизме только в связи с тем, что они относятся с определенной настороженностью к некоторым из новых российских диаспор, является откровенным лицемерием и нечистоплотностью.

Наверное, будь сегодняшняя Россия такой же богатой и сильной страной, как сегодняшняя Франция или Германия, она могла бы относиться к мигрантам совершенно великодушно и бескорыстно, как старший брат из богатой аристократической семьи относится к младшему, проведшему детство в бедной и малообразованной деревенской семье. Однако большая часть сегодняшних русских бедны. Большая часть русских воспринимает сложившийся порядок вещей как глубоко несправедливый. Большая часть русских не видит никакой своей вины ни в собственной бедности, ни в слабости государства, имея к этому достаточные основания.

В этих условиях было бы странным, если бы значительная часть русских не испытывала некоторого раздражения к представителям достаточно сплоченных общин, гораздо лучше, чем русские, адаптированных к нынешнему «дикому капитализму». Сегодня, когда богаты или даже элементарно состоятельны почти исключительно те люди, которые способны с легкостью перейти культурный барьер, запрещающий большинству русских в бизнесе коррупцию, мошенничество и насилие, ксенофобские чувства большинства имеют не столько этнический, сколько культурно-психологический и моральный характер. Неприязнь к представителям некоторых из диаспор глубоко родственна неприязни сегодняшнего российского морального большинства к олигархам-компрадорам, бюрократам-коррупционерам и к отечественным российским гангстерам.

Тезис Л. И. Брежнева о новой исторической общности – «советском народе» – в российской прессе уже лет десять-пятнадцать изображают как некий анекдот, стоящий в одном ряду с «экономной экономикой», «развитым социализмом» и т. д. и якобы изобличающий начетничество и тупость советских коммунистов и их вождя. Но как раз этот тезис совсем не глуп и во многом сохраняет свое значение до сих пор.

В семидесятые годы в Советском Союзе, так сказать, «окончательно» сложилось бесклассовое и, так и подмывает вымолвить, «бесстроевое» (совсем не случайно это слово пришло в голову Войновичу) общество – и притом бесконечно далекое от общественных идеалов анархистов, марксистов и революционных социалистов. Классов в нем не было не потому, что, мол, интересы всего общества стали сильнее классовых интересов и классы слились в единое целое, и не потому, что хозяйственная и трудовая деятельность якобы стала у всех почти тождественной по типу, а совсем по другой причине. Дело было в том, что к тому времени в советском обществе не осталось никакой сколь-нибудь значимой солидарности: ни в малой ячейке трудового коллектива, ни в рамках предприятия, ни по отношению к людям сходных профессий, ни в профессиональных сообществах. Расцвел прямо-таки махровый индивидуализм.

И спустя четверть века в России и большинстве других бывших советских республик положение практически не изменилось – несмотря на кардинальные перемены в отношениях собственности и на колоссально увеличившуюся поляризацию доходов.

У нас по-прежнему нет никакого рабочего класса – вместо него имеется абстрактная совокупность людей рабочих профессий. Ведь как ни определяй классы: в связи ли с отношениями людей в сфере собственности, по месту ли в системе разделения труда, в зависимости ли от личных доходов или же как-то иначе, – без своей основы, то есть без классового самосознания, они существовать не могут. А у почти каждого рабочего в России вместо этого имеется лишь осознание узко понимаемой личной выгоды, часто дополняемое неким патриотизмом и государственничеством. Нет у них ни коллективизма, ни локальной (внутри предприятия, цеха, лаборатории и т. п.), ни глобальной (между предприятиями, профессиями – внутри России и за ее пределами) солидарности. В самом деле, не называть же коллективизмом панический страх потерять работу, который приводит к почти непрерывному внутреннему согласию лизать задницу начальству.

Это доказывают примеры массового поведения. Так, участие широких масс населения в играх финансовых «пирамид» было довольно-таки осознанным. При этом каждый понимал, что выиграть можно только за счет проигрыша большинства других. Зато случаи действительных проявлений солидарности в рамках одного предприятия чрезвычайно редки, а примеров эффективной солидарности между работниками разных предприятий почти нет (удается вспомнить разве что шахтерские забастовки).

Разительный контраст с этим поведением демонстрируют рабочие в западных странах. Даже не забираясь в далеко отстоящую от нас политическую культуру самых развитых стран, можно привести примеры польской «Солидарности» в восьмидесятые годы, румынских и албанских отчасти успешных протестов против непопулярного экономического курса в девяностые годы и стихийного народного восстания в Аргентине. Можно определенно сказать, что солидарность и коллективизм для западного рабочего – это базовые «инстинкты». А в России рабочие в большинстве поддержали приватизацию начала девяностых (почти каждый безосновательно надеялся что-то выгадать от нее), никак не отреагировали на залоговые аукционы, безропотно (точнее, все, что они делали, так это роптали в своем кругу и вздыхали) снесли дефолт 1998-го года.