Чтение онлайн

Пожалуй, центром этого пустоцветения, стал проект Тер-Оганьяна «Радикальный абстракционизм» (10 работ 2004 года). Смотреть тут совершенно нечего. Висит десять холстов, закрашенных разными цветами (зеленым, красным, черным, синим, и пр.), а на них нанесены другим цветом то шарики, то кубики, то ромбики и звездочки (автору удалось даже крайне примитивизировать и обеднить и без того ничтожный супрематизм). Повторю, смотреть этого акционера нет никакой возможности. Тут нужно читать.

Вообще модернисты всегда любили многословие, обрывки фраз, языковые штампы, плакатную речь. Надписи Тер-Оганьяна объясняют, что «это произведение направлено на унижение национального достоинства лиц русской и еврейской национальности»; «это произведение направлено на возбуждение религиозной вражды», «это… публично оскорбляет святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия II»; «Это… способствует созданию устойчивой вооруженной группы (банды)…» и прочее — о наркотиках и гомосексуализме, о «надругательстве над флагом и гербом РФ» и «оскорблении чести Лужкова». Что хотел сказать акционер? Вот вы, публика и всякие там неистовые ортодоксы, полагаете, и даже судите «художников» за то, что их «искусство» имеет прямое действие на человека, на группы общества (то есть, что оно может разжигать национальную вражду, оскорблять верующих, кого-то унижать и пр.)? Но для Тер-Оганьяна — это все игра в шарики-кубики, он хочет сказать всем, что все эти требования — не оскорблять религиозных, исторических, национальных, материнских, детских чувств — что все эти консервативные требования, почему-то еще присутствующие в современности, на самом-то деле пусты: только шарики да квадратики, только пустые мифы информационного общества. И, конечно же, нам всем нужно просто освободиться от них.

На самом то деле авангардный акционер Тер-Оганьян сам же и является первым фальсификатором информационного общества, занимаясь все одним и тем же — бросая вызов здравомыслию, полагая культурной энерцией все то, чем присуще жить человеку, чтобы сохранить себя в человеческом облике. А человек хотел бы картину — смотреть, книгу — читать, музыку — слушать. Русский человек по-прежнему хотел бы быть защищенным крепостной стеной религии, традиции, семьи. Он все еще чувствует свою национальность и любит свою культуру, следовательно — его чувства могут быть оскорблены. Но «радикальный проект» Тер-Огаьяна говорит о том, что всех этих крепей и всех этих чувств попросту нет. И можно поверить тут только одному — акционер Тер-Оганьян хотел бы, действительно хотел, чтобы их не было.

Все эти тер-оганьяновские «радикальности» — свидетели его трусости, его культурной безответственности, его негативной работы, питающейся распадом. Можно сказать и еще радикальнее о таком «искусстве», коль так сильна любовь к радикализму самого Тер-Оганьяна — сказать словами его европейского предшественника, «дада»: перед нами очередная «грязная попытка всякой падали скомпрометировать солнце».

Отменяя географические и культурные границы, нынешние пленники свободы, узники рынка и носители нового планетарного гуманизма самозванно присвоили себе права неких «дрожжей» культурного и общественного сознания — они все время стараются «поставить под сомнение наши суждения о мире» (о чем сообщает стенд с выставки). Кроме того, «зритель приглашается напрямую участвовать в приостановке традиционной морали», то есть ему предлагается стать свободным мелким диверсантом, получающим «наслаждение от противного». Одним из таких «способов приостановки традиционной морали» стало в буквальном смысле заглядывание под хвост трем (или четырем?) коровам-муляжам, где на месте родового лона проделана большая дыра. Прежде такой коровий зад сопровождался указанием — «Загляни вглубь России» (О.Кулик). Но М.Е.Швыдкой тут нас строго предупредил, назвав «заблуждающимися» тех, кто думает, что «любовь к родине исчерпывается традиционным реалистическим искусством». И если уж «любовь к родине» проявляет себя таким заднепроходным способом, то можно предположить, что автор открыл какой-то особый вид любви патриотизма нетрадиционной ориентации. Пристроившись под поднятым коровьим хвостом (Кулик сам себя повторил на «новаторский» биеннале, размножив коров) публика смотрит внутрь. Но что она там видит — я не знаю, так как не захотела руководящей роли Кулика в моей личной «приостановке морали». А вот академик Зураб Церетели даже позволил себя заснять под коровьим хвостом, что сопровождалось и надписью — «Он залез в корову Олега Кулика». Смотрите все! Если уж сам Церетели «благословил» взгляд на «искусство» из под коровьего хвоста, утвердил демонстрацию обгаженного Толстого, голого Достоевского, игру в «царя батюшку-матушку», а Швыдкой дал на это деньги, то избежать «оппозиционным» акционерам наград и «академиков» просто не было никакой возможности!

Ничего нового и по-настоящему подлинного в общую «модернистскую тенденцию» эта биеннале не внесла: все тот же модернистский жаргон, все те же игры и переливание из пустого в порожнее, все та же болезненная тяга к разрушению устойчивого. Покидая выставочные залы «Человеческого проекта», зрители должны были идти вниз по ступеням, на которые проектировалось изображение реального глухонемого человека, который молился. Слова молитвы «Отче наш» на русском и английском языке ложились на ступени. Не понимая что это все значит, по ним шли посетители выставки, попирая ногами святые слова человеческой верности и веры Своему Отцу Небесного. Другого способа покинуть помещение просто не было. Другого способа выйти из их мира — носителей, зараженных вирусом «планетарного гуманизма» — и быть не может. Только вниз. Никакой эстетической радости, никаких художественных переживаний, никаких подлинных протестных настроений по отношению ко лжи и неправде дня сегодняшнего вы там не найдете.

В своей речи об открытии биеннале М.Е.Швыдкой сообщил публике, что выставка радикального искусства «вписывается в контекст культурных событий года, связанных с 60-летием Победы»! Помилуйте, воскликнет посетивший ее зритель, — это каким же образом все увиденное славит нашу Победу? Но на то Швыдкой и шоумен — он не растерялся и тут же объяснил: «именно потому, что мы победили фашизм, враждебный толерантности, проповедующий единственно арийский суровый стиль, нетерпимый к так называемому “дегенеративому искусству” модерна и к его носителям, — именно поэтому бианнале и стало возможным». «Дегенеративным», чуть выше всем напомнил Швыдкой, называл их искусство Гитлер. Следовательно, если мы не хотим оказаться в одном ряду с Гитлером и «не попасть в столь неприглядную компанию» (запугивает Швыдкой), мы должны проявить толерантность! А если вдруг какой-нибудь ветеран войны или просто переживший ее человек позволит себе нарушить предостережения Швыдкого и усомнится в том, что биеннале стоит вообще считать результатом победы — что тогда?! Тогда он — победитель, тут же окажется, по Швыдкому, в одной упряжке с фашистом Гитлером! А что уж говорить про всех остальных? Все просто: не принял радикальных художников — становись фашистом! Выбора чиновник из Минкульта не предусматривает. Вот так-то обернул нашу Победу главный организатор выставочного проекта. Но поскольку деньги у Швыдкого государственные, то есть и наши, то мы, в свою очередь потребуем толерантности от него. Извольте посчитаться и с желанием большей части нашего общества оставаться за железным занавесом традиции, и его нежеланием подчиняться низкому художественному вкусу «кураторов мира» и наших «арткнязей» с их больной «диалектикой надежды» и оптимизмом идиотов.

Известна московская историческая легенда, что Самозванец (Лжедмитрий) времен Смутных был разоблачен москвичами потому, что не спал после обеда. Последуем и мы этому надежному примеру — будет очень простыми и ясными своими мерками оценивать «новое искусство»: останемся навсегда при одетых классиках и будем ценить их творчество, а не голизну; воспитание вкуса своего начнем с залов Третьяковской галереи XVIII и XIX веков, а не с галереи М.Гельмана; а при случае, если жизнь заставит, подберем, не гнушаясь, настоящие коровьи лепехи для удобрения, и проявим тотальную оппозиционность и брезгливое невнимание к куликовским коровам, выставленных к публике задами.

2005 г.

Владимир Сорокин — известный мастеровой по «опусканию темы» и удачливый провокатор. Сколько раз он сочинял свои эпигонские «новинки» — подсчитать трудно: то пользовался тургеневскими «Записками охотника», изящно перетолковав их в буквальную охоту на человека и каннибализм, то тему победы в Великой Отечественной «раскрывал» сугубой матершиной, а вот теперь — «Детьми Розенталя» осчастливил Большой театр. Всякое его сочинение, в чем я очень давно убедилась — это попросту неприличный жест. В неприличном жесте — его первая и последняя цель. А смысл тут все тот же, что в разрубании икон топором, что в инсталляциях выставки «Осторожно религия!» (организаторы которой наконец-то хоть мягко, но наказаны), что в недавней 1-й международной биеннале, где живые куры гадили целый месяц на восковую фигуру Льва Толстого или в исполнении балетных па св. мучеником Николаем — последним русским убиенным императором (Новый Императорский балет, спектакль «Распутин»). И никогда бы в жизни я не стала читать сорокинское жалкое либретто, если бы оно не было помещено в такую ценную, такую образцовую и чтимую нами «оправу» как наш Большой театр. Тут-то, в этом сочетании несочетаемого, совмещении несовместимого и главная проблема, которая вызвала столь яркие реакции. Действительно, всякий горшок должен знать свой шесток. А если в один и тот же горшок испражняются, а потом подают в нем же пищу для гостей, то стоит или пригласить врача-психиатра, или поставить хозяина горшка на место, отказавшись от его «угощения».

В «Детях Розенталя» пять картин. Действие первой картины оперы происходит «июньской ночью 1975 года в лаборатории Розенталя и в березовой роще возле дома Розенталя». Розенталь — ученый-генетик — готовится к «дублированию Моцарта». Он поет о «воскрешенье богов» как «цели, страсти, боли и кресте его», о ключице и медальоне Моцарта, о памяти костей и прочее. (Отнесем за счет «условности и сказочности жанра оперы» то обстоятельство, что при отсутствии могилы Моцарта брать «генетический материал» (ключицу) для «воскрешения» композитора знаменитому генетику Розенталю решительно неоткуда, и, тем не менее, «ключица» и медальон с прядью волос откуда-то взялись). Хор генетиков бодро поддакивает: «Смерти престол Мы сокрушим» (опускаем также антихристианские богоборческие мотивы сих намерений — они неизбежны для «смелых» материалистов-генетиков и их воспевателей). Голос в репродукторе сообщает «научным сленгом» как происходит «эмбриональное развитие по методу Розенталя», а сам Розенталь поет о «теплой матке» «советской женщины бодрой», где будет развиваться эмбрион гения и «окровавленным» выходить на свет. (Не будет даже и поднимать вопроса о качестве сорокинских текстов — только скажем, что автору всегда особенно удавалась физиологичность описания, а поскольку плотскость и материалистичность — единственно доступные либреттисту области воспроизведения, то решительно «снимем» вопрос о радостной тайне всякого зачатия).

Тут же, в этой картине, пред публикой предстанут уже готовые «дети Розенталя»: дубли-клоны Вагнер, Чайковский, Верди, Мусоргский. Ария Вагнера обширна, болезненно-фантазийна. Бедному сознанию дубля во сне все является некий «божественный лебедь», из белоснежных крыл которого «вдруг… брызнули черви!» и «словно град застучали по свежей листве» (Совершенно замечательное задание кордебалету — изображать этих червей!) Но все это нужно оказывается только для того, чтобы великий Розенталь еще раз напомнил несчастному о его бессмертии и нетленности! Тогда, простите, отчего же этот бессмертный Вагнер в конце оперы погибает от банального отравления? Неувязочка вышла у доктора Розенталя? Или наука его не так сильна, или он попросту шарлатан? Впрочем, идем дальше, ведь по определению композитора Десятникова «опера — это заведомо сумасшедший дом, апофеоз безумия».

А дальше — вяло и скучно лепечут Мусоргский и Верди, а все вместе музклоны поют нечто графоманско-пошлейшее о «тихой ночи», «вечном покое», «новой жизни». Но тут в семье Розенталя наступает счастливый день: «везут крошку на лошадке стальной» — клона-Моцарта встречают няня и Петруша (Чайковский), в дуете которых нет никакого смысла кроме взаимных воздыханий: «Ах, няня! — Петруша!» (и такая трогательно-пустая долбежка повторяется много раз). Петруша взволнован явно больше других клонов, т. к. «на Моцарта молился… Он богом был. Моим кумиром». Ну и отлично! Но как Вагнеру все было отчего-то «страшно», так и бедный Петруша психически надломлен: «Ах, Боже мой, Как сложен мир! Как страшно в нем И странно!» Это, так сказать, сорокинские немотивированные образчики психологизма. Но все же чудовищное занудство этой сцены будет прервано — с младенцем Моцартом на руках явится генетик Розенталь и все воспоют «Славу великому Розенталю!». Далее последует бытовая болтовня о детстве других клонов: Вагнер вспомнит, как подарил игрушки дублям на елке в Кремлевском дворце Сталин. Чайковский запоет «детскую песенку» — «Эх, хорошо в стране советской жить… Красный галстук с гордостью носить», а расчувствовавшийся Розенталь сообщит всем о том, что от Сталина он получил три ордена за работу над программой дублирования масс и «воскрешения стахановцев суровых».

Но хитрый Розенталь ордена-то у Сталина брал, а его обманывал — тайно, «против воли великого вождя» воскресил «избранных детей неба» — любимых гениев. Ну что и говорить, ловок Розенталь! И удивительно, как играючи всякие свирепые НКВД и КГБ были обведены вокруг пальца трижды орденоносцем Розенталем. Видно плохо все же они работали, если у них под носом творилось такое непослушание «отцу народов» и остальным генсекам!

Далее следует большая панорамная «цитата» — из советской идеологии и советской эстетики, к которым именно модернистов тянет с чудовищной (внутренне-родственной?) силой. Никак не могут они от нее освободиться, и все используют ее, все реанимируют, оживляют. Иногда просто оторопь берет: что бы они делали без штампов советской официальщины?! …Итак, возникают своей чередой изображения Сталина, голоса Хрущева, Брежнева, Андропова, Горбачева и Ельцина, каждый из которых произносит установочную речь о воскрешении нужных, т. е. советских писателей, ученых, композиторов, об увеличении темпов дублирования, о том, что дублировали не тех (Горбачев), и пора дело «перестраивать, чистить от плесени застоя». Естественно, при Ельцине дублирование прекращается, а сама технология объявлена «сталинской ерундой». Хор генетиков-соглашателей дружно поддакивает всем вождям…