Чтение онлайн

Выготский 2000 / Выготский Л. Психология искусства. СПб., 2000.

Евреинов 1915а / Евреинов Н. Преступление как атрибут театра // Евреинов Н. Театр для себя. Т.I(теоретический). Хельсинки, 1915.

Евреинов 1915б / Евреинов Н. Театр для себя. Т. I (теоретический). Хельсинки, 1915.

Евреинов 1916 / Евреинов Н. Представление любви: Монодрама в 3-х действиях. СПб., 1916.

Евреинов 1917а / Евреинов Н. За // Евреинов Н. Театр для себя. Ч. III (Практическая). Хельсинки, 1917.

Евреинов 1917б / Евреинов Н. Выздоравливающий // Евреинов Н. Театр для себя. Ч. III (Практическая). Хельсинки, 1917.

Евреинов 1920 / Евреинов Н. Театротерапия. Quasi / paradox // Жизнь искусства. 1920. 9–10 октября. № 578–579.

Евреинов 1921а / Евреинов Н. В кулисах души: Монодрама в i д., с прологом. СПб., 1921.

Евреинов 1921б / Евреинов H. Театральное искусство на службе у общественной безопасности // Жизнь искусства. 1921. 2–7 августа. № 792–797.

Евреинов 1921В / Евреинов Н. Самое главное: Для кого комедия, а для кого и драма, в 4 действиях. СПб., 1921.

Евреинов 1923а / Евреинов Н. О новой маске. Пг., 1923.

Евреинов 1923б / Евреинов Н. Театрализация жизни. Театр как таковой. Обоснование театральности в смысле положительного начала сценического искусства и жизни. Берлин, 1923.

Чубаров 2003 / Чубаров И. «Театрализация жизни» как стратегия политизации искусства: Повторное взятие Зимнего дворца под руководством Н. Н. Евреинова (1920). Рукопись.

Эткинд 1994 / Эткинд А. Эрос невозможного. М., 1994.

Carnicke 1989 / Carnicke S. М. The Theatrical Instinct: Nikolaj Evreinov and the Russian Theatre of the Early Twentieth Century. N.Y., 1989.

Freud 1987 / Freud S. Uber den psychischen Mechanismus hysterischer Phano-mene: Gesammelte Werke in achtzehn Banden mit einem Nachtragsband. Frankfurt / M., 1987.

Golup 1984 / Golup S. Evreinov: The Theatre of Paradox and Transformation. Ann Arbor, 1984.

Kamper 1986 / Kamper D. Zur Soziologie der Imagination. M"unchen, 1986.

Lukacs 1963 / Lukacs G. Die Katharsis als allge-meine Kategorie der Asthetik // Lukacs G. Werke. Berlin, 1963. Bd. 11: Die Eigenart des Asthetischen 1. Halbband. S. 802–835.

Petzold 1973 / Petzold H. G. Gestalttherapie und Psychodrama. Kassel, 1973.

Schahadat 1998 / Schahadat S. Geburt, Schopfung, Verwandlung. Das Theater als Mo dell fur Lebenskunst in der russischen Moderne // Balagan. Bd. 4. Heft 2. S. 3–39.

Перевод с немецкого Елены Новак.

Русская семиотика тела значительно отличается от своего западноевропейского аналога. Это обстоятельство связано с особенностями медиальной традиции в России, одним из основных признаков которой выступает ее озадачивающая установка на устность. Именно это и подчеркивают ученые, принадлежащие к различным поколениям, такие, например, как М. Маклюэн и М. Рыклин, которые определяли семиотику, с одной стороны, как словесно обсессивную (wortfixiert), а с другой — как перформативно ориентированную.

Касаясь вопроса о том, что представляет собой тело и как оно используется в смысловых и коммуникативных процессах, следует отметить, что навеем протяжении культурно-цивилизационного развития действует механизм опредмечивания живого, телесного языка в визуальном — мертвом — пространстве письма и (типо)графики [218] . В русской культуре эстетические и философские концепции, трактующие дискурс телесности, будь то полифонические романы Ф. Достоевского, фильмы С. Эйзенштейна, «воскрешение слова» В. Шкловского или идеи М. Бахтина, представляют собой реинкарнацию медиально реализовавшегося языка. Речь в данном случае идет не о связи индивидуальных языковых выражений с отдельным телом, а, напротив, о создании сверхиндивидуальных, общественно значимых, сущностных (gemeinschaftsstiftend, sinnstiftend) языковых истин, а также об их практическом, телесном и общественном упрочнении. Тенденция ко вторичному «отелесниванию» языка не гарантирует индивидуальной телесности. Желаемая и/или болезненная, она не становится основой для языковых и речевых актов, но предполагает возобновление интеграции отдельного, медиально индивидуализированного тела в коллективное тело языка [219] .

Языковая реинкарнация в русской культуре указывает на «дионисическое» растворение индивидуального тела в теле коллективном. Иначе говоря, индивидуальные тела вынуждены прибегнуть к «переподготовке и „выделке“», чтобы выразить в себе общественную смысловую и языковую сущности.

Эта схема адекватна для описания соответствующих сегментов русской литературы и культуры в различные периоды ее существования. Для анализа мы выбрали три текста: «Домострой», созданный при переходе от рукописной культуры к типографской (i), «Записки из мертвого дома» Достоевского, появившиеся уже в период расцвета типографской литературной культуры (2), и, наконец, советская, соцреалистическая «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого, написанная в 1940-х годах, уже в посттипографскую эпоху (3).

Книга отеческих наставлений — «Домострой», относящаяся ко второй половине XVI века и приписываемая духовнику Ивана Грозного монаху Сильвестру, может служить символом перехода от рукописного Средневековья к типографскому Новому времени применительно к истории русской культуры.

В «Домострое» большое внимание уделяется проблемам телесного здоровья. Хозяин — глава дома и «духовный эконом» — призван заботиться о телесном благосостоянии всей общины, своей семьи и домочадцев. Если кто-то заболеет, хозяин должен попытаться найти подходящее средство или же прописать необходимую терапию.

Тело — медиум, который посредством устного языка транслирует общественные ценности и отеческий закон. Если же душа обнаруживает неспособность к восприятию этих ценностей, то воздействие языка корректируется с помощью телесных наказаний. Монах Сильвестр в своих предписаниях особенно подчеркивает, с одной стороны, устный характер воспитательного воздействия, а с другой — крайнюю необходимость телесных наказаний. Порядок этих мер иллюстрирует стремление противостоять дестабилизирующим факторам, разрушавшим традиционные связи и институты, влиявшим наумы царских подданных через появившиеся при Иване Грозном типографии, которые с дня своего основания контролировались администрацией государства.

Главная идея «Домостроя» состоит не столько в том, что отеческая власть проявляется в отдельных телах общества и разворачивается как телесный сценарий (так это выглядит у М. Фуко в книге «Надзирать и наказывать» — применительно к западно-европейской культуре Нового времени), сколько в том, что радикальные меры, с помощью которых закон вписывается в тело, являются терапевтическими приемами языка в его непосредственно телесном воздействии на дух заблудших. Постоянное «отелеснивание» языка проявляется в «Домострое» на сюжетном и нарративном уровнях. То же самое можно сказать и о языковом оформлении, причем медико-терапевтическое вмешательство и морально-нравственное воспитание представляют в данном случае неразрывное единство.