Чтение онлайн

Таким сюжетам место, разумеется, в статье «Псевдопереводная литература», поближе к лавине мистификаций, порожденных Фаиной Гримберг, которой не раз случалось ставить в тупик (или в неловкое положение) даже и очень опытных издателей. Так, – рассказывает Игорь Шевелев в «Русском журнале», – «лет десять назад вышло двухтомное сочинение Фаины Гримберг о “Твоей навеки Эмбер”, принадлежащее перу якобы “знаменитой американской писательницы” Кэтлин Виндзор, соперницы в читательских мозгах Маргарет Митчелл и пр. Особенно эта книга понравилась издателю Захарову. ‹…› Два тома, решил Игорь Валентинович, это много для нашей публики. Надо бы сократить на две трети всякие описания английской жизни 18-го века, а оставить одно авантюрное действие. ‹…› Сказано – сделано. Выпускает книжку Кэтлин Виндзор “Твоя навеки Эмбер”, перевод с английского. Ставит авторский знак себе, И.Захарову, и двум переводчицам. ‹…› Фаина Гримберг, натурально, издателю Захарову звонит и задает два вопроса. Первый – по какому праву это все издано? ‹…› И второй вопрос – не полагается ли ей, как автору, гонорар хотя бы за такую пиратскую и изуродованную книгу? ‹…› Вот ведь какая нравственно-правовая загогулина».

Загогулин во всем, что касается мистификаций, хватает, и грех здесь не привести чудесную историю, связанную с публикацией в журнале «Знамя» (1999. №?9) стихов некоего 28-летнего колхозного тракториста Ивана Раины, который о себе написал так: «Родился, живу и помру в селышке Козы Краснокутского района Харьковской области. Досуг скрашивают книги, пчеловодство, рок-музыка, компьютер и стихи». Подборка была как подборка, ничего особенного, но Дмитрий Кузьмин, со ссылкой на харьковского стихотворца Юрия Цаплина, тут же оповестил публику, что никакого Ивана Раины в природе нет, зато есть Вадим Волков, двумя годами ранее напечатавший свои стихи в альманахе «Северо-Восток» (Харьков, 1997). Этот альманах попался на глаза Татьяне Бек, которая и опубликовала на него в «Знамени» (1998. №?8) разгромную рецензию, охарактеризовав, в частности, стихи Волкова как «синтез обессоленной рок-поэзии с бодринкой комсомольского припева». «Казалось бы, на этом все могло и закончиться, – свидетельствует Ю. Цаплин, – однако знай наших! Обиженный Вадик переписывает от руки с десяток не вошедших в «Северо-Восток» стихотворений, едет в деревню к бабушке и оттуда, присовокупив к подборке трогательное письмо с ходу выдуманного тракториста-самородка (нет, но каков расчет! какова жертвенность!), отправляет подборку в “Знамя”. И ведь сработало же!»

Действительно сработало. Как сработало и в случае с Андреем Матвеевым, выпустившим два романа от имени Кати Ткаченко, которая до начала «своей» писательской карьеры будто бы «жила в Европе, работала танцовщицей, мойщицей посуды в гей-баре, тренером по дайвингу». И как сейчас срабатывает – возьмем нераскрытые пока мистификации – в случаях с неким псевдочехом Иржи Грошеком (три романа в издательстве «Азбука») или, наконец, с потомственным мексиканским шаманом французского происхождения Анхелем де Куатьэ, который решил побороться с модным Пауло Коэльо если не уменьем, то числом книг (кажется, их уже более двух десятков), растиражированных петербургским издательством «Нева».

Утешает одно: мистификации рано или поздно раскрывают. Причем, как правило, сами же мистификаторы: Григорий Чхартишвили, признавшийся, что это он скрывается под именем Бориса Акунина, Юлия Латынина, переиздавшая книги, которые ранее выходили под псевдонимом Григория Климовича, Яна Боцман и Дмитрий Гордевский, долго державшие в секрете, что Александр Зорич – это на самом деле они, или фантаст Михаил Харитонов, специально для книги «Русская литература сегодня: Большой путеводитель» сообщивший, что он – альтер эго публициста и философа Константина Крылова.

См. АВТОР ФАНТОМНЫЙ; МАСКА ЛИТЕРАТУРНАЯ; МЕЖАВТОРСКАЯ СЕРИЯ; ПСЕВДОПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Мало о каком социокультурном феномене в последние десятилетия пишут так охотно, как о моде. Кто-то, разумеется, только бранится, – как авторы популярного словаря «Авангардизм. Модернизм. Постмодернизм» (СПб., 2004) Виктор Власов и Наталья Лукина: мол, «мода – это тело без души», «любая модная тенденция есть поверхностное, нетворческое приспособление к временному стандарту, уподобление красоты расхожему вкусу, основанному на условно принятом стереотипе поведения». Но большинство пишущих об этом, – как сказал Владимир Даль, – «ходящем обычае; временной, изменчивой прихоти в житейском быту, в обществе, в покрое одежды и в нарядах» вполне серьезны. И мы если не всё, то, по крайней мере, многое знаем и о механизмах формирования моды, и о ее взаимоотношениях с традицией, и о способах, которыми она распространяется. Общепризнано, например, что в условиях информационного общества «литературной моде, – по наблюдению Валерия Попова, – не дадут возникнуть естественным путем. Она бы, может, и появилась, но формирует ее пресса, прессинг».

И вот поди ж ты: технологии технологиями, пиар пиаром, а «стать притчей на устах у всех», то есть сделаться модным или, еще лучше, создать моду, удается далеко не каждому из тех, о ком пишут и кого показывают по телевизору, кто готов истратить солидные средства на свою раскрутку. Пример: бизнесмен и писатель Александр Потемкин, сочинения которого рекламировались и на уличных растяжках, и постерами в метро, и речами авторитетных в культуре людей, модными, хоть ты тресни, не стали. В отличие от сочинений Оксаны Робски, ставших модными на следующее же утро после того, как эту мастерицу рублевского реализма представило телевидение. Книги Александры Марининой распродаются с прежним успехом, но в моде уже не она, а Татьяна Устинова, тогда как Борису Акунину даже и коммерческий провал последних проектов не мешает сохранять за собою амплуа законодателя моды в сфере досуговой литературы. И если Ирина Денежкина своим модным статусом еще, может быть, и обязана исключительно пиар-технологиям, то отчего вдруг в фавор у критиков, у просвещенной публики попал Олег Зайончковский, который и пишет ничуть не ярче, допустим, Бориса Евсеева или Андрея Геласимова, и деньгами на раскрутку обеспечен явно не был?

Это тайна, и можно лишь предположить, что стать модным – это примерно то же, что в XVIII веке описывалось формулой «попасть в случай». Но только не у императрицы, а у общества. Или, уберем комические обертоны, угадать живейшие, хотя пока и не отрефлектированные потребности – общества и/или литературы. Они ведь могут быть всякими, в том числе и случайными либо преходящими. Например, потребность выйти из-под тирании общего мнения (общего вкуса), и тогда калифом на час становится Владимир Бенедиктов, вся «фишка» которого в том, что его стихи разительно не похожи на пушкинские. Или потребность услышать голос первого непоротого постсоветского поколения, причем такой, какой максимально бы отличался от нормы, предписанной старшими поколениями, и тогда читатели не только в России, но и во всем мире имеют дело с И. Денежкиной.

Слово «норма» здесь, осмелимся предположить, ключевое, ибо мода как раз и есть отклонение от этой самой литературной нормы. Отнюдь не обязательно шоковое и отнюдь не обязательно в сторону дурного вкуса, ибо, – как справедливо заметил Дмитрий Быков, – «модным бывает и замечательное, и дурное – от поклонения снобов никто не застрахован». Но это такое отклонение, которое не вызывает протеста у значительной части читательской аудитории и охотно принимается ею, маркируется как новая норма, соответствующая веяниям изменившегося времени. «Легко заметить, – размышлял в этой связи Вадим Кожинов, – что горячие поклонники “модного писателя” вовсе не склонны называть его так. Для поклонников их кумир предстает как один из лучших, крупнейших, талантливейших писателей современности», и в этом смысле очень выразительно заявление Дмитрия Бавильского о том, что попавший в случай Владимир Сорокин – не просто модный писатель, но еще и «писатель номер один», «фигура, равновеликая разве что Солженицыну».

У читателей, не захваченных модой на В. Сорокина, такое заявление может вызвать разве что конфузный эффект, тогда как с точки зрения прельстившихся «Нормой», «Голубым салом» и «Льдом» оно вполне естественно. Как, допускаем, для еще более узкого слоя модников естественна и оценка, которую Елена Костылева дает Шишу Брянскому: мол, «один из величайших и прелестнейших хулиганов – наряду с таким проказником, как Пушкин ‹…›, не превзойденный никем из современников лирический поэт. ‹…› В своих философских текстах он открывает глубинные законы бытия, которые не снились Гераклиту, а по экспрессии превосходит Ницше…»

Подытожим. В отличие от нормы, принимаемой обществом без обсуждения, по умолчанию, мода всегда проблематична и, следовательно, агрессивна, ибо выражает вкус (и потребности) сравнительно небольшой читательской группы, которая либо стремится навязать свой выбор максимально широкому кругу людей (для чего используются все те средства, которые объединяют понятием «раскрутка»), либо, напротив, желает демонстративно выделиться из этого круга, превратив то или иное модное имя, произведение, литературный прием и/или литературный жаргон в культовые и соответственно в маркер своей самоидентификации. Чаще же всего и объединительная, и разъединительная тенденции действуют одновременно, создавая у модничающих приятное чувство собственной продвинутости, а у людей, не располагающих эстетическим иммунитетом по отношению к моде, вызывая боязнь отстать от новейших веяний, не догнать моду.

Самоочевидно, что в подавляющем большинстве случаев и первое, и второе чувства напоминают грезы Эллочки-людоедки о мексиканском тушкане. Тут нет места спору, и ироническое отношение квалифицированных читателей к моде оправданно – почти всегда. Но только почти, ибо, сплошь и рядом промахиваясь, ошибаясь, выглядя комично, покушения моды на норму тем не менее являются одним из самых эффективных способов изменить, пополнить или откорректировать наши с вами представления об этой самой норме. Может быть, литературная мода и не «идеальное зеркало ситуации в стране», как думает Д. Быков, но нельзя не признать, что о смене ситуаций она не так уж редко сигнализирует своевременно.