Чтение онлайн

Произведения Гоголя – от «Вечеров на хуторе близ Диканьки» до поэмы «Мертвые души» – составили целую эпоху в русской литературе. По общему признанию, Гоголь сделал шаг вперед по сравнению с Пушкиным, поэтому в центре внимания критики были прежде всего новаторские черты его творчества. Об этом, в частности, говорит отзыв А. С. Пушкина, приводимый Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Для того, чтобы правильно понять характеристику Пушкиным гоголевского таланта, следует учесть, что слово «пошлый» не имело в те времена такого отрицательного эмоционального значения, как теперь, и означало прежде всего «обычный», «заурядный».

Гоголь оставил довольно большое количество высказываний о своем собственном творчестве. Из них следует прежде всего обратить внимание на характеристику замысла «Ревизора» и «Мертвых душ»: и в том и в другом случае Гоголь стремился выйти на уровень очень широких обобщений, отразить «всю Русь».

В статье В. Г. Белинского «О русской повести и повестях г. Гоголя»– следует отметить суждение критика о способности Гоголя создавать типы широкого художественного обобщения при «простоте вымысла» и верности жизни: «Гоголь – поэт, поэт жизни действительной».

Выдающийся русский поэт и критик конца XIX – начала XX вв. И.Ф. Анненский в статье «Художественный идеализм Гоголя» очень точно уловил и передал еще одну характерную черту Гоголя – способность писателя создавать «полноту иллюзии жизни».

Особое внимание критики привлекли комедия Гоголя «Ревизор» и поэма «Мертвые души». «Ревизор» уже в первом представлении был восторженно принят публикой. Современник Гоголя, поэт и критик П.А. Вяземский вспоминал: «Общее внимание зрителей, рукоплескания, задушевный и единогласный хохот, вызов автора – ни в чем не было недостатка». По воспоминанию

А.И. Герцена, «до упаду смеялся» сам Николай I, который, по другим источникам, сказал после представления: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне – более всех!» Однако сразу же за первым представлением на Гоголя обрушилась реакционная критика, обвиняя писателя в клевете на Россию (Ф.В. Булгарин, Ф.Ф. Вигель), а также в недостатке художественности (О.И. Сенковский). Это заставило Гоголя, во-первых, ввести в пьесу эпиграф («На зеркало неча пенять, коли рожа крива»), а во-вторых, дополнительно разъяснить смысл комедии и свои художественные принципы в произведении «Театральный разъезд после представления новой комедии», в котором следует прежде всего отметить новаторский взгляд Гоголя на завязку пьесы и то высокое значение, которое он придает комедии, смеху.

Поэма «Мертвые души» единодушно признавалась вершинным созданием Гоголя, однако ее смысл понимался критиками по-разному. Так, Белинский делал акцент на социально-критическом пафосе поэмы, что далеко не исчерпывало ее содержания. Гораздо ближе к сущности поэмы подошел критик-славянофил К. С. Аксаков. Он первым понял замысел Гоголя эпически воссоздать русское национальное бытие, дать художественный образ Руси и русского народа. Следует обратить внимание и на то, что в такой трактовке находило объяснение и жанровое определение «Мертвых душ» – поэма.

Д.С. Мережковский, видный критик и поэт конца XIX – начала XX в., касаясь в своем большом исследовании «Гоголь и черт» поэмы «Мертвые души», дал подробный и точный анализ смысла заглавия этого произведения, раскрыл стоящий за ним многозначный художественный образ.

<…>

Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей.

<…>

<…>

Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего. В «Ревизоре» я решился собрать в одну кучу все дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем.

<…>

Да, если принимать завязку в том смысле, как ее обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной интриги, так ее точно нет. Но, кажется, уже пора перестать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться пристально вокруг. Все изменилось давно в свете. Теперь сильней завязывает драму стремление достать выгодное место, блеснуть и затмить во что бы ни стало другого, отомстить за пренебреженье, за насмешку. Не более ли теперь имеют электричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь? <…> Я скажу только, что вообще ищут частной завязки и не хотят видеть общей. Люди простодушно привыкли уж к этим беспрестанным любовникам, без женитьбы которых никак не может окончиться пьеса. Конечно, это завязка, но какая завязка? – точный узелок на углике платка. Нет, комедия должна вязаться сама собою, всей своей массою, в один большой, общий узел. Завязка должна обнимать все лица, а не одно или два, – коснуться того, что волнует более или менее всех действующих. Тут всякий герой; течение и ход пьесы производит потрясение всей машины. <…>

<…> Странно: мне жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего в моей пьесе. Да, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней во все продолжение ее. Это честное, благородное лицо был – смех. Он был благороден потому, что решился выступить, несмотря на низкое значение, которое дается ему в свете. Он был благороден потому, что решился выступить, несмотря на то, что доставил обидное прозванье комику – прозванье холодного эгоиста, и заставил даже усомниться в присутствии нежных движений души его.

Никто не вступился за этот смех. Я комик, я служил ему честно. И потому должен стать его заступником. Нет, смех значительней и глубже, чем думают. Не тот смех, который порождается временной раздражительностью, желчным, болезненным расположением характера; не тот также легкий смех, служащий для праздного развлеченья и забавы людей, – но тот смех, который весь излетает из светлой природы человека, налетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно биющий родник его, который углубляет предмет, заставляет выступить ярко то, что проскользнуло бы, без проницающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугала бы так человека. Презренное и ничтожное, мимо которого он равнодушно проходит всякий день, не возросло бы перед ним в такой страшной, почти карикатурной силе, и он не вскрикнул бы, содрагаясь: «Неужели есть такие люди?» – тогда как, по собственному сознанию его, бывают хуже люди. Нет, несправедливы те, которые говорят, будто возмущает смех. Возмущает только то, что мрачно, а смех светел. Многое бы возмутило человека, быв представлено в наготе своей; но, озаренное силою смеха, несет оно уже примиренье в душу. И тот, кто бы понес мщение противу злобного человека, уже почти мирится с ним, видя осмеянными низкие движенья души его. Несправедливы те, которые говорят, что смех не действует на тех, противу которых устремлен, и что плут первый посмеется над плутом, выведенным на сцену: плут-потомок посмеется, но плут-современник не в силах посмеяться! Он слышит, что уже у всех остался неотразимый образ, что одного низкого движенья с его стороны достаточно, чтобы этот образ пошел ему в вечное прозвище; а насмешки боится даже тот, который уже ничего не боится на свете. Нет, засмеяться добрым, светлым смехом может только одна глубоко добрая душа. <…>