Чтение онлайн

Здесь находятся истоки дуалистичности национального характера и русского образа жизни. После крещения Руси православие стало государственной религией, его права на монополию в духовной сфере никем не оспаривались. Однако на низовом уровне — господство языческих обычаев и суеверий. «Автор Начальной летописи вынужден был сознаться, что люди его эпохи только „словом нарицающиеся христиане“, а на деле — „поганьски живущие“, на игрищах людей „многое множество“, а в церквах во время службы их обретается мало» [129] . От населения требуется только выполнять христианские обряды (вполне логичным представляется царский указ, предписывающий «…обязательно ходить в церковь по воскресеньям во время литургии „упражняться в богомыслии“» [130] ), а уж какие там вы гадания устраиваете, какие масленицы гуляете на самом деле — это ваше дело. Главное, что ритуалы вы отбыли, соответствующие платежи церкви осуществляете.

С государственной идеологией — то же самое, даже в наиболее идеологизированную советскую эпоху. Думай, что тебе заблагорассудиться, но, будь любезен, ходи на собрания, плати членские взносы и не поноси политику партии и правительства.

«Британский исследователь Джеффри Хоскинг остроумно заметил, что по-русски никак нельзя сказать „Святая Россия“ или „Русская империя“, а лишь „Российская империя“ и „Святая Русь“. В последнем словосочетании — ощущение исконных начал, глубинных корней, опоры на веру… и ничего государственного.

Почему так? Хоскинг предполагает, что все дело было в том, что российским самодержцам, как правило, удавалось быть хорошими „строителями государства“ и в гораздо меньшей степени преуспевать как „строителям нации“. То есть задачи обороны, освоения и преумножения своих владений они решали легче и техничней, чем вопросы культуры и образования населения, предполагавшие лояльность и расположение подданных с опорой на обычаи, традиции, символы, мифы, и не в последнюю очередь — на совершенствование трудовых навыков» [131] .

Итак, государство занято главным образом тем, что мобилизует и перераспределяет ресурсы между первичными социальными, военными и производственными ячейками, так называемыми кластерами. А внутри этих ячеек сохраняется та же автономность, как и во времена полюдья. Низовые ячейки, используя свой собственный механизм регулирования, должны выполнить задачу, поставленную «сверху». Причем способы выполнения этой задачи могут в корне противоречить всей идеологии государства, которая пропагандировалась в спокойный и стабильный предшествующий период.

«В большинстве российских деловых организаций власть построена по принципу виноградной грозди, то есть, во-первых, сверху вниз, а во-вторых, кластерами, цельными замкнутыми группами, ячейками в кожуре, — и хотя между ними существуют какие-то информационные и иные связи, но очень ярко выражена цельность каждой отдельной группы. Откуда это пошло? Давайте посмотрим, как расселялись с XIII века люди на Руси. Оказывается, тоже кластерами, вдоль рек.

…На Руси реки текут по-другому: с Валдайской возвышенности во все стороны; и чтобы попасть с Волги на Дон, надо было подниматься чуть не до Москвы, так как дорог не было. Посмотрите, как Москва, другие города на Руси построены — по радиальной схеме. И вдоль радиусов висят „грозди“. Власть стремилась контролировать не каждого отдельного человека, а компактные группы. Поэтому цари поощряли общины, поэтому Сталин сделал колхозы — это все продолжение той же идеи. И бизнесмены, делая свои „грозди“, делают это не задумываясь — это и есть культура» [132] .

Независимо от того, в какой сфере действуют кластерные структуры, им присущ общий подход к решению задач. Например, командиру батальона приказали взять такую-то высоту. Он транслирует приказ командирам рот, перераспределяет между ротами пополнение и общие ресурсы (артподготовку и т. п.), разъясняет меры наказания в случае невыполнения приказа. А уж как ротные и взводные командиры организуют успешную атаку, хоть расстреляют каждого третьего солдата за трусость, в это комбат не вмешивается.

Вот как Ф. Энгельс объяснял высокие боевые качества русских солдат: «Пока тактическая задача решалась наступлением пехотных масс, действовавших сомкнутым строем, русский солдат был в своей стихии. Весь его жизненный опыт приучал его крепко держаться своих товарищей. В деревне — еще полукоммунистическая община, в огороде — кооперированный труд артели, повсюду — krugovaja poruka, то есть взаимная ответственность товарищей друг за друга… Эта черта сохраняется у русского и в военном деле; объединенные в батальоны массы русских почти невозможно разорвать; чем серьезнее опасность, тем плотнее смыкаются они в единое компактное целое» [133] .

Ради достижения боеспособности подразделений государство допускало автономию войсковых кластерных единиц даже в святая святых управления — кадровой политике. «Еще при Петре Первом проводилась баллотировка офицеров, позволявшая выбрать лучших. Если освобождалась должность командира роты или батальона, о том, кто ее займет, шел открытый разговор, и все решалось тайным голосованием. Причем голосованием альтернативным — два-три человека на место, в котором участвовали все офицеры полка… Петровская система была весьма продуманной. Командир полка мог единолично отменить решение офицерского собрания и назначить свою кандидатуру. Но если его ставленник не справлялся с должностью, то в отставку вместе с ним должен был уйти и выдвинувший его комполка. А потому ни один воинский начальник таким правом ни разу за всю историю существования этой системы не воспользовался… Благодаря этой системе в России появились такие военачальники, как Суворов, Кутузов, Ушаков, Барклай де Толли, Багратион и другие» [134] . Не случайно XVIII век — век активного применения данного порядка продвижения по службе — стал веком неуклонного повышения боеспособности русской армии.

Бригада при бригадной форме организации и оплаты труда — тоже кластер. Она как единое целое общается с внешним миром (с цеховой администрацией), а внутри себя живет по неформальным правилам [135] , не имеющим ничего общего с плановой экономикой, «Премиальным положением» или «Правилами внутреннего трудового распорядка». «Небольшими командами можно организовать работу даже на конвейере. Есть пять человек, и они отвечают за то, что должно войти так, а выйти этак. И в рамках этой пятерки они могут строить работу, как им нравится: один сегодня ушел пить пиво, второй еще куда-нибудь, работают втроем — и нормально. Завтра эти двое вернутся и классно будут работать за троих. Стихийно так это и было на советском конвейере: один вернулся с бодуна, второй еще откуда-нибудь, а те, которые между ними, складывают их к стеночке — и нормально» [136] .

Механизм определения фонда оплаты кластерной единицы (участка, бригады) также не имеет ничего общего с механизмом распределения зарплаты внутри кластера. Например, в строительстве общая сумма зарплаты бригаде начисляется в процентах от сметной стоимости (обычно около 20 %) выполненных бригадой работ, а выписка нарядов для начисления индивидуальной оплаты каждому члену бригады производится по ЕНиРам («Единым нормам и расценкам»). Из-за того, что сметы традиционно завышены, а расценки занижены, сумма зарплаты, начисленной по ЕНиРам, практически всегда меньше фонда оплаты, исчисленного в процентах от сметной стоимости. Это дает возможность низовым руководителям регулировать распределение зарплаты внутри бригады (с помощью приписок в нарядах и предоставления тем или иным членам бригады «выгодных» или «невыгодных» работ) [137] .

Точно так же в промышленности сумма норм выработки по участку, цеху или всему заводу никогда не равна производственной программе участка, цеха или завода. То есть официальная система организации и оплаты труда, с одной стороны, и неформальная система организации и оплаты, действующая внутри кластерной единицы, с другой стороны, по сути противоречат друг другу. Но это не мешает их мирному сосуществованию, одна функционирует на верхних этажах управления, вторая — в низовых ячейках.

Когда выяснилось, что построенные ударными темпами в ходе индустриализации заводы никак не выйдут на нормальный режим работы (например, при годовой проектной мощности Сталинградского тракторного завода в 50 тысяч тракторов в июне и июле 1930 года завод выпускал по 5 тракторов, а в августе и сентябре — 13 тракторов, хотя на заводе было введено круглосуточное дежурство [138] ), то руководители предприятий, отбросив в сторону идеологические соображения, начали создавать хозрасчетные бригады. «Весь материал, необходимый для работы, бригада будет покупать у цеха, а продукцию, которую бригада выпустит, продавать цеху за известную цену. Чуть ухудшится работа — бригада почувствует это: не хватит денег» [139] .