Чтение онлайн

Греки принесли на Русь христианство, первое время они составляли основу не только церковной иерархии, но и «рядового» состава священнослужителей. Затем доля русских в общей численности клира естественным образом возрастала, и греков начали отодвигать от руководящих должностей. В конце концов «около 1480 г. у нас в архиерейскую присягу было включено обещание не принимать греков ни на митрополию, ни на епискорию» [340] .

Административные качества немцев были жизненно необходимы Российской империи, поэтому вытеснение немцев с руководящих постов растянулось на целую застойную эпоху. Госсекретарь А. А. Половцов (80–90-е XIX века) писал в дневнике: «Разыгрывается травля против всего, что не имеет великорусского образа: немцы, поляки, финны, евреи, мусульмане объявляются врагами России» [341] . Знаменитый генерал Скобелев в феврале 1882 года в Париже, выступая перед сербскими студентами Сорбонны, говорил: «Мы не хозяева в собственном доме. Да! Чужеземцы у нас везде. Мы игрушки его политики, жертвы его интриг, рабы его силы… Вы все его знаете — это немец. Борьба между славянами и тевтонами неизбежна, и очень близка». Скобелев откровенно воспроизвел настроение кругов, близких к правящим [342] .

Первые послереволюционные годы евреи, латыши, закавказские народы были, мягко говоря, широко представлены в руководстве Коммунистической партии и Советского государства. Русские там были в абсолютном меньшинстве. Но прошло каких-нибудь двадцать-тридцать лет, и национальный состав управленцев радикально поменялся. А к 70–80-м годам национальные меньшинства остались в основном на «декоративных» должностях, и союзное правительство по национальному признаку было скорее правительством РСФСР.

Так что стенания нынешних национал-патриотов по поводу засилья «нерусского элемента» в бизнесе [343] не продлятся долго. Не надо быть провидцем, чтобы предсказать, как будет меняться национальный состав банкиров и промышленников в ближайшие годы.

Присущая русским двойственность стереотипов поведения ярче всего проявляется в эмиграции. Здесь, как и на родине, наши соотечественники могут существовать в одном из двух режимов деятельности — нестабильном (конкурентном) или стабильном (застойно-иждивенческом). Выбор того или иного режима существования в решающей степени определяется внешней средой.

Мне пришлось много общаться с русскими иммигрантами в США, живущими как в маленьких городках, так и в мегалополисах, и разительные отличия в поведении тех и других не могли не броситься в глаза. Если судьба забрасывает нашего человека туда, где мало русских, где нет интенсивного общения с такими же недавними иммигрантами в США, где не от кого ждать помощи и совета, то вчерашний россиянин оказывается как бы в нестабильной эпохе. Он должен выжить в конкурентной среде, и в нем просыпаются соответствующие стереотипы поведения.

Одинокий русский иммигрант в США становится вполне добропорядочным жителем западного общества, он работает как вол, не хитрит и не мошенничает, голосует за консерваторов, платит налоги и проводит досуг с семьей (на родине он посчитал бы все это издевательством). «Меня тоже всегда поражало, почему русский человек, попадая в другую среду, практически сразу становится конкурентоспособным, а дома — ну никак?!» [344] В русской диаспоре практически нет деклассированных элементов, бомжей и т. д. В подавляющем большинстве это нормально зарабатывающие люди, средний класс.

Если же русский оказывается в среде, где уже достаточно много наших иммигрантов, где его изначально прибирают к рукам такие же, как он сам, то получается как бы маленький кусочек России, перенесенный в западное общество. В головах у наших людей включаются те самые стереотипы поведения, которые приводят к деградации системы управления из нестабильного состояния в стабильное.

Объединяясь в неформальные и даже формальные группы, русские иммигранты пристраиваются к системе социального обеспечения, ищут источники получения нетрудовых доходов, квалифицированнейшим образом получают разного рода льготы и пособия. Они проникают в поры западного общества и фактически паразитируют там, действуя как своего рода иммигрантский профсоюз, иногда прилепясь к другим, более богатым и влиятельным национальным общинам.

Например, в Нью-Йорке русские успешно «косят» под евреев, ходят в синагоги отмечаться в списках на получение разных пайков («Я, блин, два года в синагогу как на работу ходила!» — возмущенно жаловалась моему приятелю одна из иммигранток) и т. п. Когда количество русских иммигрантов достигает некой критической массы, они ведут себя так же, как на родине в застойный период, стремясь работать поменьше, а получать побольше, при этом брюзжа на государство и обманывая его. Разительный контраст с поведением «неорганизованных» русских иммигрантов, работящих и порядочных, чувствующих себя за границей, как в России в трудную нестабильную эпоху.

Прямо противоположное поведение демонстрируют китайские иммигранты, которые, будучи объединены в земляческие и подобные им неформальные группы, достигают гораздо больших успехов, чем поодиночке. У себя на родине, в условиях уравниловки и бюрократической системы, они работают далеко не с полной отдачей. Но, оказавшись за границей, китайцы уже во втором поколении становятся людьми среднего класса с высшим образованием, а в третьем — миллионерами, причем китайская община не препятствует этому, а помогает [345] .

Можно констатировать, что система отношений в китайских общинах является в своей основе здоровой, так как помогает китайцам-иммигрантам подняться по жизненной лестнице благодаря честному труду и квалификации. Система же отношений, свойственная русским иммигрантским неформальным группам, видимо, изначально ущербна, потому что она препятствует эффективной работе и достижению профессиональных успехов.

Русские управленцы обладают огромным историческим опытом «приручения» вышестоящих организаций. Поэтому зарубежным инвесторам крайне трудно, взаимодействуя с российскими организациями, гнуть свою линию. Сталкиваясь с иностранными частными, правительственными и межгосударственными структурами, русские переводят их в стабильный, застойный режим существования, заражая неискушенных западных администраторов вирусом хронических согласований, потроша ресурсы и разлагая трудовую мораль.

Так, Международный валютный фонд предоставлял России льготные кредиты в обмен на выполнение определенных условий, соблюдение которых должно было превратить страну в демократическое общество с рыночной экономикой. Прошло десятилетие. Условия регулярно не выполняются [346] , кредиты разбазарены, но очередные транши продолжали предоставляться. За это время в России возникла целая политическая инфраструктура, обслуживавшая получение и расходование денег от МВФ. Средства перераспределялись по сложной цепочке, каждое звено которой, конкурируя с другими звеньями, в то же время работало на общий результат — предоставление очередного транша независимо от реальной эффективности использования средств. Чиновники МВФ уже не управляли ситуацией. Наоборот, поддержав в свое время ту или иную российскую политическую фигуру, они превратились в заложников внутрироссийской политической борьбы и теперь вынуждены подыгрывать русским, вводя в заблуждение международное сообщество. Уже Россия диктовала условия МВФ — что фонд должен сделать, если хочет вернуть назад деньги и помочь своим функционерам спасти репутацию.

«Проблема американской политики состоит в том, что администрация Клинтона связала себя с Ельциным и теми, кто называет себя реформаторами. …Поддержка демократических и экономических реформ превратилась в поддержку Ельцина. Его цели стали целями Америки. Соединенные Штаты удостоверяли наличие реформ, когда реформ не было, продолжали накачивать Россию деньгами МВФ при отсутствии каких-либо свидетельств серьезных изменений» [347] , — сказала по этому поводу нынешний советник президента США по национальной безопасности Кондолиза Райс.

Иностранцам невдомек, что еще с золотоордынских времен русские умеют втягивать вышестоящую организацию в свои внутренние интриги и использовать ее как свой собственный административный ресурс. «Нередко представители правительства заинтересованы в том, чтобы использовать давление со стороны Мирового банка и МВФ для проталкивания решения, которое сами они не в состоянии осуществить. Так, например, Министерство труда России в 1998 году активно занималось подготовкой очень либерального трудового законодательства. Понимая, что Государственная дума не примет его в предлагаемом виде, министерство обращается к Мировому банку, профинансировавшему подготовку нового КЗоТа, с просьбой оказать внешнее давление на высший эшелон власти и внести требование принятия нового КЗоТа в качестве одного из условий предоставления займа России» [348] . Справедливости ради следует признать, что в отличие от чиновников Золотой Орды функционеры международных финансовых организаций пока не превратились окончательно в марионеток тех или иных московских политических сил, но ведь и времени прошло немного.