Чтение онлайн

На них коммунисты опирались еще до всех революций. Примеры? Камо, а так же Коба (Джугашвили) — знаменитые грабители банков, прежде всего тифлисских…

Так что Кедрина в любом случае убили уголовники…

Может и простые, но вернее — "королевские пираты" — уголовники на службе у пахана Кобы. Да и какому пахану или атаману не надоели бы невежливые намёки, постоянно проскакивающие в печать через кретинов-цензоров?

А появлялись такие намеки в самые что ни на есть глухие годы! Стихотворение Кедрина "Алена-Старица" написано (и опубликовано!) в 1938 году. Старуха-нищая, которой довелось "важивать полки Степана Разина" сидит в застенке. "Судья в кафтане до полу" допрашивает ее, что делала, мол, она

"в погибель роду цареву, здоровью алексееву".

Это ведь в те годы написано, когда и военачальников, и врачей, и инженеров — всех обвиняли во вредительстве, когда газеты истерически раздували манию преследования, когда в каждую ночь по десятку пытали и по несколько

десятков допрашивали в одной только Москве…

В Зарядьи над осокою

Горит зарница дальняя,

Горит звезда высокая.

Терпи, многострадальная!

А тучи, словно лошади,

Бегут над Красной площадью.

Все звери снят, все птицы спят,

Одни дьяки людей казнят.

Цензура оказалась еще тупее, чем мы себе ее представляем. Под последней строкой этого стихотворения с первой его публикации стоит дата: 1938.

Имя Дмитрия Кедрина прославило стихотворение "Зодчие". Написанное в те же предвоенные годы, оно повествует о мастерах, построивших храм Василия Блаженного и ослепленных по приказу Ивана Грозного.

..И спросил благодетель:

"А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма

Другой, говорю?"

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие: "Можем!

Прикажи, государь!" И ударились в ноги царю.

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его Церковь

Стояла одна такова…

В этом стихотворении о вечном конфликте искусства и власти, духовной свободы и прихоти тирана, грозный царь изображен злодеем, но всё же злодеем величественным. Это конечно пугает, но отчасти ведь и героизирует образ, как во второй части эйзеиштейновского фильма. И должно было пройти лет двадцать, пока выветрились следы этого невольного кедринского возвеличения.

Приведу тут для сравнения строки из начала ранней поэмы А. Вознесенского "Мастера", интонационно уже откровенно скоморошьей и тем полемизирующей с "Зодчими" именно в трактовке образа Ивана: если у Кедрина царь действительно грозный, то у поэта шестидесятых годов — его образ предельно снижен:

"У царя был двор,

на дворе — кол, на колу не мочало:

человека мотало!"

Правда и у Кедрина в поздней его поэме "Конь" царь тоже показан без всякой романтизации.

Да ещё и многие коллизии напоминают о тех же тридцатых годах. Хотя бы сцена в кабаке, когда подвыпивший зодчий в ответ на вопрос, много ли царь Феодор «отсыпал серебра и злата» ему за строительство кремлевской стены архитектор говорит:

"от каменного бати дождись

железной просфоры"

А далее:

"И дело федькино умело

Повел придворный стрекулист.

Сам Годунов читал то дело

И записал на первый лист:

Пускать на вольную дорогу

Такого вора — не пустяк,

Поскольку знает слишком много

Сей вор о наших крепостях.

Ситуация более чем типичная для тридцатых…

И вот великий зодчий отправлен на Соловки. Опять точный адрес: первый массовый лагерь уничтожения мыслящих был устроен именно там, в древнем знаменитом монастыре. Но поэма не ограничивается параллелями политическими, а то был бы памфлет, а не поэма!

Тогда как перед нами произведение и пластичное, и многокрасочное. Не только Грозный, или вся эта власть, губящая художника — тут еще крупнее: не просто эпизод из русской истории, а куда более крупная всевременная тема гения, загубленного его современниками — она непреходяща. Она звучала или звучит во всех странах мира. Две тысячи лет назад в Деяниях апостолов рассказано, что Стефан перед судилищем Синедриона говорит: "Жестоковыйные! Кого из пророков не гнали отцы ваши!»

Когда в конце поэмы пристава находят великого зодчего, спившегося, в разбойничьем лесном притоне, он называет себя "Иван, не помнящий родства".

И это правда, между ним и великим искусством не осталось ничего общего. Как художник, он погиб уже давно, и забыли, а может и вовсе не знали в России, что в годы ученья в Италии в ответ на приглашение его учителя архитектора Барберини остаться в Италии навсегда, Фёдор Конь –

кто виллы в Лукке

Покрыл узорами резьбы,

В Урбино чьи большие руки

Собора вывели столбы… —

отвечает своему старому учителю "моей натуре такой климат не подойдет!"

И Конь возвращается на Русь, навстречу дракам, пьянству, пронзительному снегу, ссылке, новому бегству, уже с Соловков, и бесславной гибели.

Вот так очень по-русски и гибнет зодчий Федор Конь, создатель башен Смоленского Кремля и немалой части Московского.

Достойна удивления совершенная традиционность стиха, — этот банальнейший четырехстопный ямб (половина всех русских стихов им написана!!!) — и традиционность эта сочетается у Кедрина с красочностью и точностью деталей, с той наконец метафоричностью, которая в русских сюжетных поэмах почти никому не удавалась!

Особенность кедринской поэтики — это полнейшая естественность речи: ни инверсий, ни переносов. Простота, возникающая на основании преодоленной сложности.

Вот описание нашествия татар на Москву:

А Кремль стоял, одетый в камень

На невысоком берегу,

И золотыми кулаками

Грозил старинному врагу.

Отвага ханская иссякла

У огороженного рва,

Но тучу стрел с горящей паклей

Метнула в город татарва.

А смерть всегда с огнем в союзе…

"И не осталось в граде пня,-

Писал ливонец Эрик Крузе,-

Чтоб привязать к нему коня."

А после этого поэт описывает возрождение города. Он всегда радостно пишет о созидании, о творчестве…Оно — главный герой всей поэзии Кедрина. Особенно

творчество строителя. С особой силой тема созидания звучит в стихотворении "Пирамида" — одном из самых беспощадных произведений Кедрина.

Чванный фараон бросает бесчисленные толпы рабов на строительство пирамиды, которая имеет, по мнению поэта, значение лишь пропагандно-хвастливое, (ну совсем как "великие стройки" — вроде несостоявшегося «Дворца Советов» в Москве, где тоже трудятся рабы — зеки.)