Чтение онлайн

Для ответа имеет смысл прежде всего вспомнить, что такое автология. Поэтический словарь Л. Квятковского определяет её, как «употребление в поэтическом произведении слов и выражений в их прямом, непосредственном значении.» Далее в этом словаре говорится о том, что метафоричность или обилие эпитетов, ассоциативность мышления и любые аллюзии — это всё явления, противоположные автологии.

Примером чистой автологии может являться пушкинский «Граф Нулин» или —

«Я вас любил, любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем»…

По сути дела, крайняя ветвь такой поэзии, не используя почти ни одного свойственного стиху элемента (кроме ритма и рифмы) находится по соседству с прозой, и грань между ними весьма размыта… Собственно, элементом поэзии остаётся в этом случае, как тут уже сказано, лишь музыкально ритмическая структура…

Дело в том, что реализм, как бы его не определять, в принципе чужд поэзии. Он — область прозы. Возьмем условную шкалу. На одном конце её будет реализм, выраженный строго автологическим стихотворением, а на другом — стихи крайне абсурдистские, в которых ассоциативность настолько пунктирна, да и субъективна, что граничит с чисто музыкальным впечатлением, не имеющим такого смысла, который можно выразить словами! Еще один шаг дальше — и мы уже вне пределов поэзии. Мы вступаем в область музыки — вне словесно изобразимых понятий, вне зримых образов, вне лексической связи чувства с его выражением — короче логически доходим до

хлебниковского "ляо- ляо". (А может быть, абсурдист уведет нас не в музыку, а в живопись…)

Получается, что улица поэзии неширока: это, условно говоря, только очень широко понятый романтизм во всех его разновидностях.

По одну сторону нашей условной "улицы" — дома, где живет и куда заходит, исчезая с улицы, Твардовский, например или тот же Коржавин. По другую сторону в дома, где никогда не звучит Слово, лишь одни мелодии, забегают (и надолго!) Хлебников, или

А. Волохонский… Вся сложность в том, что ни на той, ни на другой стороне нет четко обозначенных порогов. Двери в дома расплылись в тумане, и в какой именно конкретный миг поэт покинул улицу и незаметно для себя ушел из поэзии в иной вид искусства, точно определить невозможно.

В случае с Коржавиным несомненно таким вот граничным моментом ока¬зываются "Московская поэма", "Танька" и некоторые другие жёстко сюжетные длинные вещи, которые по сути — рассказы, повести или даже публицистические статьи, только размером и рифмой напоминающие о том, что это — написано в стихотворной форме.

Итак, Коржавин идет по тротуару, обтирая плечом стены домов прозы или публицистики, и время от времени в эти дома заходя. Большинство его произведений живёт на границе жанров, пусть даже переходит он эту границу не всегда… Но она ведь размыта — и все наши уточнения о том, где он, будут субъективны… Сравним два отрывка.

Жить! Слышу рельсов радостные стоны,

Стоять в проходе час, не проходя,

Молчать и думать… И в окне вагона

Пить привкус гари в капельках дождя.

Деталь, брошенная крупным планом, становится тут символом. Чувства, настроения переданы нам образно, без называния, которое ограничило бы всё логически-смысловыми рамками. Читатель сопереживает, тоже ничего не называя. Это и есть лирика. Это и есть инструмент чистой поэзии. Емкость метафоры, в которой каждый чувствует то же, что и другой, но сопереживает по-своему, ибо нет двух идентично чувствующих людей на свете….

И вот другой пример:

Вновь будут неверными средства и цели,

Вновь правдой все то, что мы сердцем хотели,

Вновь логика чувствами будет подмята,

И горькая будет за это расплата.

В этих строках из поэмы "По ком звонит колокол" явно чувства подмяты логикой. "И горькая будет за это расплата"… Все ясно, всё сформулировано, как в статье. И мастерство тут — в четкости формулировок, в однозначности сказанного, которое в с я к и й читатель воспримет однозначно и одинаково с другими. Так, как ему сказано. Никакого домысливания, никакого читательского сотворчества тут не может быть. Рифмы и ритм здесь играют служебную роль: помогают вбить в логический участок мозга формулировку. Это едва ли из области поэзии.

Теперь возьмем строки из "Московской поэмы":

Где сдает поименно

Нас по спискам Зе-Ка

Вертухаю с вагона

Вертухай с воронка.

Чёткая сухая проза: ничего лишнего. Но отвлечёмся от пограничных примеров. Возьмем чисто лирический аспект у Коржавина, ту поэзию его, о которой и надо тут говорить, поскольку речь в данном контексте идет не о публицисте или прозаике. Не о рассказах в рифму, не о трактатах, а всё же о стихах.

Я плоть, Господь, но я — не только плоть.

Прошу покоя у Тебя, Господь.

Прошу покоя, но совсем не льгот,

Пусть даже нищета ко мне идет,

Пускай стоит у двери под окном,

И держит ордер, чтоб войти в мой дом…

Это стихотворение — почти молитва, где мелодия порождает слова и вызывает не логическое сопонимание, а лирическое сопереживание, хотя оно тоже по сути автологично…

В этом смысле — одно из самых поэтических стихотворений Коржавина, вовсе лишенное признаков прозы и далекое от всякой автологии —"Эмигрантское". Это восьмистишие "томов премногих тяжелей", благодаря емкости метафоры, неоднозначности восприятия ее, поиску духовной ис¬тины и мельканию кадров человеческих судеб. Вот оно полностью:

Не назад же! Пусть тут глупость непреклонна,

Пусть как рвотное мне — полые слова,

Трюм планеты, зло открывший все кингстоны,–

Вот какой мне нынче видится Москва.

Там — вода уже над всем, что было высью,

Там судьба уже ревет, борта сверля…

…Что же злюсь я на игрушечные мысли

Здесь, на палубе того же корабля

В рифмованной публицистике Коржавина часто звучат воинствующие сатирические интонации. Порой и в лирике (которой у него весьма немного) проявляется жесткая ирония. Есть у него некоторые стихи полностью сатирические. И это — лучшее в творчестве Наума Коржавина. Вот озорное и меткое "Подражание господину Беранжеру", написанное в стиле ядовитых песенок французского поэта. Все скандалы и "революции" в стаканах вина или круж¬ках пива получают точную оценку поэта, смотрящего на эти "собы¬тия", как взрослый на детские глупости. Поэту известно, к чему ве¬дут эти игры, Поэтому — рефрен:

Нет, не зря не хочу я к ним ехать,

Пусть к ним едет советская власть

А вот когда "товарищу Дэвис Анджеле

доверяют правленья браз¬ды", то результаты легко предсказуемы и подальше от всего этого, "под сенью банальной свободы", можно и снисходительно сказать:

Я тогда о судьбе их поплачу,

Правоте своей горькой не рад,

И по почте пошлю передачу

Даже Сартру, какой он ни гад.

Классический вопрос — "кто виноват" получает у Коржавина бескомпромиссный ответ: "мы все". Второй столь же классический русский вопрос — "что делать" ответа не ждет… отвечая на него, неминуемо превра¬тишься в идеолога, а там недалеко и до соблазна утвердить свою пра¬воту неправыми путями. И все пойдет сначала…

И все-таки: что де¬лать?

Выбор — веку подстать:

Никуда тут не скрыться:

Драться — зло насаждать,

Сдаться — в зле раствориться.

(Но это уже опять почти чистая как бы буддистская публицистика!)

А в процессе утверждения истины "любыми средствами" цели вооб¬ще испаряются и средства (любые — по условию задачи!) сами за¬нимают место целей. И все же человек может, должен уйти –

От созидательных идей,

Упрямо требующих крови,