Чтение онлайн

В этой книге впервые публикуется миниатюрная поэма «Письмо в семнадцатый век», где на тесном пространстве в сотню строк соседствуют глубочайший лиризм и хлёсткая памфлетность. Двадцатый век с его пошлыми "светилами из светил" и семнадцатый, в котором поэт ви¬дит свою Прекрасную Даму — девушку с картины Вермеера. Причудливое переплетение времён, и сплетение того реального мира, в котором обита¬тели "государственных дач" страшны сво¬ей неистребимой пошлостью, с миром красоты, условно отнесенным автором на триста лет назад…

Я славлю упавшее в землю зерно,

И мудрость огня,

За всё, что мне скрыть от людей не дано,

Простите меня!

А есть ли что-нибудь страшнее, чем стыд за свой век и свою страну?

Поэмы Галича — философские. "Поэма о бегунах на длинные дистанции " (она же поэма о Сталине), что она по жанру? Мистерия? Фарс? Памфлет? Историософские стихи? Бытовые новеллы? Лирика? Сатира? Все вместе! Летят в тартара¬ры все единства, начиная с единства приема.

То же можно сказать и о поэме "Кадиш", посвященной легендарному польскому педагогу и писателю Янушу Корчаку. При всем диапазоне, от лирических пронзительных песен ("Когда я снова стану маленьким") и до притчи (о князе, захотевшем закра¬сить грязь), от иронического и жуткого блюза и до новеллистическо¬го повествования, вся поэма содержит тот нравственно-философский заряд, который заставляет читателя и слушателя воспринимать ее как лирико-философское произведение, в котором фрагмент за фрагментом в последнюю ночь проходит перед героем вся его жизнь.

Такой же монтаж кинокадров, перебрасывающий нас от Себастьяна Баха в московскую коммуналку и обратно к Баху, и стихи "Еще раз о чёрте" — с их антифау¬стовским фарсом, и наконец, кафкианский жуткий фарс "Новогодней фантасмагории", где страшным контрастом миру сегодняшних московских квартир возникает белый Христос — который "не пришел, а ушел в Петроградскую зимнюю ночь" (полемика с Блоком) — Галич совершил невозможное, немыслимое: соединил воедино "песенку" и философскую поэзию, гитару и моли¬тву, жаргон и язык пророков.

Вся вторая книга, от цикла "Серебряный бор" до цикла "Дикий За¬пад" — история жизни поэта. Словно биографическая поэма с множес¬твом отступлений. Они называются "Упражнения для левой и правой руки" — это корот¬кие стихи, лирико-сатирические миниатюры, они порой и эпиграфы.

Когда после строк "Промотали мы свое прометейство, проворо¬нили свое первородство" канареечка жалобно свистит бессловес¬ный гимн бессловесного государства, а затем идет "Песня об отчем доме", становится ясна связь интермедий с основными песнями цикла.

Персонаж, именуемый тут "некто с пустым лицом", узурпировал право определять, кто в стране сын, а кто — пасынок. Для Галича же этот "нек¬то" представляет страну

не больше, чем вышеуказанная канареечка.

Логически завершает книгу поэма "Вечерние прогулки". Вот она-то и открывает нам, что мы сидим в кабаке.

И становится понятно, что творчество Галича в целом напоминает "опе¬ру нищих", жанр поэзии, родившийся в начале восемнадцатого века вместе с музыкальной комедией Джона Гея, так и называвшейся.

Полифоническая поэма, состоящая из монологов разных людей. Собравшиеся в таверне бродяги, разные фигуры с разных уровней социального дна, в песен¬ках, куплетах, монологах спорят, исповедуются, хвастаются…

Поэмы этого жанра, сохраняя традицию, писали после Гея Роберт Бёрнс, Эдуард Багрицкий, переделывая Бёрнса, Бертольд Брехт и Вацлав Гавел.

Сравним поэму Галича хотя бы с поэмой Бернса "Веселые ни¬щие". У Бернса — вор, солдат, маркитантка, кузнец, цыган — все это люди за бортом жизни. Все — "бывшие". У Галича — "два очкастых алкаша", работяга, буфетчица, партийный чиновник… По сути всё советское общество присутствует в шалмане — и партия, и рабочий класс, и интеллигенция… Только вот колхозного крестьянства тут нет!

А главное, вот в чем перевернул Александр Галич традиционный жанр: не бродяги, собравшиеся в таверне, а все общество, вся советская действите¬льность оказывается за бортом жизни!

Работяга (тут он вроде, как антипод Клима Петровича Коломийцева!) — главный герой поэмы и классический резонёр. Его монологи выражают авторское отношение и к лю¬дям в шалмане, и к самой реальности "большого шалмана" — там, за пределами этого, "малого". В том большом шалмане все хозяева — вро¬де того «партейного хмыря», что помер, не выдержав дерзостей работяги.

Работяга (в кружке пена),

Что ж ты, дьявол, совершил?

Ты ж действительного члена

Нашу партию лишил!

В операх нищих не обходилось без драк. В этом шалмане не пере¬ворачивают столы! Тут дерутся словом…

И обрамление поэмы — тоска по классической лирике — только уси¬ливает гротескность изображенной тут реальности. Это не автор пи¬шет гротеск, это действительность сама гротескна. Воистину "мы рождены, чтоб Кафку сделать Былью". Поэма эта завершает не только вторую — и последнюю — книгу поэ¬та. Если проследить внимательно, то многие песни-баллады Галича ока¬зываются частями, отдельными монологами той самой оперы ни¬щих, словно ждавшими, чтобы поэт под конец жизни собрал их все в одну страшную буффонаду, в одну "метапоэму", которую Алек¬сандр Аркадьевич писал всю жизнь. Совсем незадолго до случайной смерти он начал обдумывать эту метапоэму, как грандиозный спектакль-мюзикл, который хотел он поставить в Париже.

– -------------------

P.S. В 2006 г. в «Новой библиотеке поэта» в Петербурге вышла подготовленная мной книга Галича.

(вступление, добавленное к книге в 2010 г)

Прежде всего, я хочу ещё раз напомнить, что эта книга — не литературоведческая.

В ней — мои личные отношения с поэзией, причём даже и не вполне сегодняшние. Книга написана в 1986 году, по следам огромного цикла моих радиопередач по «Свободе», цикла, который назывался «Поэт говорит о поэзии». С 1974 по 1985 я раз или два в неделю говорил по радио о поэтах и поэзии. Я не претендовал на объективность и систематичность. Сам жанр в моём понимании давал мне право на субъективность.

Несмотря на переделки текстов, все-таки статьи в этой книге, как я уже не раз подчёркивал, остаются в основе своей статьями 70-80-х годов ХХ века. Какие-то из статей, которые мне сейчас кажутся совершенно неинтересными или несправедливыми, я не включаю в сегодняшнюю редакцию, но мне не хочется делать вид, что книга написана сейчас. Поэтому нет тут кого-то, о ком я сегодня сказал бы, поэтому, когда я говорю о моих ровесниках, которые были в литературе уже более 25 лет назад и продолжают в ней жить, я всё-таки опираюсь на стихи, написанные тогда. Ведь иначе книгу пришлось бы переписать очень сильно, а мне этого делать не хочется. Пусть уж она будет такой, какая когда-то написалась, ну, с некоторыми сегодняшними изменениями.