Чтение онлайн

Свою религиозно-мифологическую концепцию создал и А. Белый: она стала прямым следствием религиозного Ренессанса в поэтике русского символизма. Во 2-й половине 1900-х годов под влиянием философских идей Вл. Соловьева и Р. Штейнера А. Белый пришёл к выводу, что источником социальных потрясений является исторически сложившееся противостояние двух типов мировоззрения: европейского (Запад) и азиатского (Восток). Вскоре у А. Белого возник замысел трилогии «Восток или Запад». В ней писатель предполагал осмыслить вопрос о национально-исторической судьбе России, оказавшейся на пересечении двух главных тенденций мирового исторического процесса – западной и восточной, европейской и азиатской. Взгляд на Россию как на пограничную, «рубежную» страну, – и разделившую, и прочно связавшую два различных жизненных уклада, две сферы существования, – не был нов в начале XX века. Ещё со времени первых западников и славянофилов в борьбе или органическом сочетании двух полярных культурных начал – азиатского и европейского – виделись и трагедия России и её особое предназначение.

Для А. Белого после Русско-японской войны и революции 1905 г. этот давний спор обрёл особую актуальность: выход для России он видел в преодолении обеих тенденций – и восточной, и западной. По мысли писателя, только это могло вернуть страну к национальным истокам, к той почве, на которой созидалась её культура и в допетровский, и даже в домонгольский период [10] . Попытку художественной реализации этой концепции А. Белый предпринял в повести «Серебряный голубь» (1909) и романе «Петербург» (1911–1913), которые многочисленными исследователями единодушно признаются лучшими произведениями в его дореволюционном творчестве. При этом повесть «Серебряный голубь» – первая часть задуманной трилогии – отразила преимущественно восточное, иррациональное начало, а роман «Петербург» – противоположное, западное, рациональное начало. Заключительная часть «Невидимый Град» – книга, в которой должны были быть указаны пути к разрешению конфликта между рациональным Западом и иррациональным Востоком, не была издана, так что трилогия осталась незавершённой [11] .

Внимание литературоведов в течение длительного времени было сосредоточено главным образом на вершинном произведении А. Белого – романе «Петербург». Ему посвящена фундаментальная монография Л. Долгополова, а также ряд статей и диссертаций. Однако в последнее время всё чаще объектом исследования становятся другие произведения писателя, в том числе интересующая нас повесть «Серебряный голубь». Подобная ситуация не могла бы не радовать, если бы ни одно но… Парадокс состоит в том, что «Серебряный голубь», несмотря даже на авторское определение жанра («повесть о семи главах»), зачастую воспринимается и рассматривается исследователями – вероятно, по аналогии с «Петербургом», в гигантской тени которого «Серебряный голубь» закономерно оказался, почти утратив для «беловедов» свою самостоятельность, – как роман, что несомненно снижает научный уровень многих работ. К тому же существует опасность того, что неточное определение жанра повести А. Белого в целом ряде статей, закрепившись в сознании исследователей, помешает не только определению её места в жанровой системе русской прозы начала XX века, но и адекватному прочтению (повесть-миф).

Творческое наследие Б. Зайцева отличается жанровым разнообразием: романы, повести, рассказы, художественные биографии (В. Жуковского, И. Тургенева, А. Чехова), литературные портреты, очерки, статьи, переводы, дневники, эссе, пьесы. Проблемы, которые поднимались писателем, чаще всего обращены к России. Проза Б. Зайцева – со– причастие «Святой Руси»: «Русь вечная проходит через всё творчество Зайцева, по-разному открываясь ему на долгом пути жизни. Поэтому <…> художественный мир Зайцева удивительно гармоничен и светел» [17, с. 152]. Всеми исследователями творчества Б. Зайцева отмечается не только религиозность и одухотворённость его произведений: «Проза Б. Зайцева озарена религиозным светом. О чём бы он ни писал, мы так или иначе ощущаем пульсацию мотивов сакрум, их структурообразующую и системосозидающую роль. В сущности, все ключевые образы зайцевской прозы – библейского происхождения: дорога, вода, свет, дом, дерево, роса…» [18, с. 45], – но и особенный стиль, близкий по своей окрашенности к импрессионистической литературе и в то же время имеющий реалистическую основу.

Импрессионизм в русской литературе начала XX века был довольно распространённым явлением, но так и не сложился в самостоятельное течение. Между тем в ранних рассказах Б. Зайцева (сб. «Тихие зори», 1906) исследователи обнаруживают все основные черты импрессионизма: система художественно-изобразительных средств в них направлена на то, чтобы запечатлеть сиюминутное настроение или мгновенные оттенки восприятия героев; стиль повествования отрывочен, подчёркнуто лаконичен, широко включает красочные эпитеты, нередко выражающие синкретизм ощущений. «Поэтика созерцания» оказалась предельно органичной для повествовательной манеры Б. Зайцева, но, безусловно, ею далеко не исчерпывается творческий метод писателя. Характерно, что Б. Зайцев в 1910-е годы наметил несколько этапов в своём литературном развитии: «…ко времени выступления в печати – увлечение так называемым “импрессионизмом”, затем наступает момент лирический и романтический. За последнее время чувствуется растущее тяготение к реализму» [19].

Тем не менее выделить чёткие, классически завершённые периоды в дореволюционном творчестве Б. Зайцева представляется вряд ли возможным, так как практически во всех его произведениях этого времени возникали импрессионистические «реминисценции». Поэтому трудно согласиться как с попытками литературной критики 1910-х годов рассматривать раннее творчество Б. Зайцева лишь в рамках модернизма (Е. Колтоновская, М. Морозов), так и с противоположным стремлением анализировать его произведения исключительно с позиций реалистической поэтики (П. Коган).

Вместе с тем следует отметить, что уже в русской дореволюционной критике было высказано немало справедливых суждений о ранней прозе Б. Зайцева. Особенно в статьях А. Горнфельда, Ю. Соболева, Н. Коробки, которые акцентировали внимание на пантеистической основе мировосприятия писателя: в художественном мире Б. Зайцева, указывали они, земля, травы, звери, люди живут в особенной атмосфере панпсихизма (своеобразный синоним пантеизма), где много невысказанного, вместо твёрдого, чёткого реалистического рисунка событий и характеров акварельно размытые контуры, а главное, всё имеет общую, единую Мировую душу В то же время современники писателя критиковали его раннюю прозу за религиозность («христианская кротость»), пессимизм («мрачное жизнечувствование», «ужас одиночества и отчуждённости»), поэтизацию беспомощности человека перед судьбой и смертью («поэзия бездействия и умирания»).

В советском литературоведении не было специальных работ, посвященных творчеству Б. Зайцева. Наиболее точная характеристика его прозы, на наш взгляд, была дана В. Келдышем, но она отличается предельной краткостью. Исследователь видел в творчестве Б. Зайцева типичное «пограничное» явление, где реализм осложнён импрессионистической тенденцией. Более основательно поэтику зайцевского импрессионизма рассмотрел Л. Усенко, наметив пути дальнейшего исследования его творчества.

В 1990-е годы начался новый этап в исследовании творчества Б. Зайцева, чему в немалой степени способствовало возвращение его книг на родину: с 1989 г. регулярно издаются как сборники избранных произведений, так и собрания сочинений Б. Зайцева. При этом большая часть исследователей сосредоточилась на изучении эмигрантского периода жизни и творчества писателя и лишь относительно немногие (А. Сваровская, Ю. Драгунова, С. Одинцова и др.) обращаются к анализу его ранних произведений. Научные интересы современных учёных исчерпывающе отражают материалы Зайцевских чтений (Калуга, 1996–2005) и международных конференций, посвященных проблемам литературы Серебряного века и русского Зарубежья. Объектом исследования в работах современных литературоведов чаще всего становятся романы Б. Зайцева «Дальний край» (1913), «Золотой узор» (1926) и «Путешествие Глеба» (1937–1952), повести «Аграфена» (1909), «Голубая звезда» (1916–1918), книга очерков «Валаам» (1928), беллетризованное житие «Преподобный Сергий Радонежский» (1924–1925), публицистика и эпистолярное наследие. В центре внимания обычно оказывается христианская картина мира, религиозная составляющая творческого метода Б. Зайцева; иногда – интертекстуальная парадигма; реже – особенности творческого метода и жанрово-стилевые поиски.

Динамика жанров в творчестве Б. Зайцева (от рассказа к роману) связывается исследователями с романным способом мышления писателя: он предпочитал мыслить максимально крупными, субстанциональными категориями, такими, как жизнь, смерть, судьба, время, Бог и др. Соответственно, промежуточные между рассказом и романом жанровые формы, в том числе и повесть, у Б. Зайцева романизируются (повесть-роман).

Творчество И. Шмелёва отчётливо делится на два периода: до– и послереволюционный. Свои лучшие книги – «Богомолье» (1931–1948) и «Лето Господне» (1934–1948) – он написал в эмиграции. Но среди его произведений 1910-х годов также немало достойных войти в «золотой фонд» русской литературы: повести и рассказы «Человек из ресторана» (1911), «Стена» (1912), «Пугливая тишина» (1912), «Росстани» (1913), «Волчий перекат» (1913), «Неупиваемая чаша» (1918) и др. За последнее десятилетие благодаря изданию сначала двухтомного (1989), а затем восьмитомного (1998–1999) собрания сочинений И. Шмелёв превратился из малоизвестного писателя, автора одного произведения (повести «Человек из ресторана»), в классика русской литературы XX века. Его художественное наследие стало фактом не только современной литературной, но и научной жизни: издаются монографии (О. Сорокина, 1994; А. Черников, 1995; Е. Руднева, 2002), защищаются диссертации, проводятся ежегодные Международные Шмелёвские чтения (Алушта), публикуются статьи в научных сборниках и т. п. Естественно, исследователи обращаются к наиболее ярким, эстетически значимым произведениям И. Шмелёва, высокая художественность которых бесспорна. При этом затрагивается широкий спектр проблем: творчество И. Шмелёва рассматривается в контексте славянской и мировой культуры, русской религиозной традиции, литературного процесса XX–XXI веков; особое внимание уделяется вопросам поэтики, стилистики, жанрового своеобразия его произведений; уточняются и переосмысляются устоявшиеся представления о творчестве писателя.

В дореволюционной критике за И. Шмелёвым прочно закрепилась репутация бытописателя, связанная с попытками ограничить значение даже таких его произведений, как повесть «Человек из ресторана», лишь обилием любопытных бытовых подробностей. Обвиняя И. Шмелёва в поверхностном «бытовизме», некоторые критики не принимали и характерную для большинства его произведений внешнюю бесстрастность и объективность повествования, лишённого зачастую даже малейшего намёка на авторское вмешательство, а следовательно, и ярко выраженной идеи. Мнение об И. Шмелёве как о писателе бестенденциозном было в своё время широко распространённым (А. Ожигов, М. Левидов и др.). Справедливости ради следует отметить, что существовала и иная точка зрения, выраженная в статьях Н. Коробки, В. Львова-Рогачевского, А. Дермана, согласно которым творчество И. Шмелёва шире заурядного «бытовизма», оно несёт в себе глубокое содержание, не сводимое к простому воспроизведению деталей быта.

Однако мнение, что в большинстве своих произведений 1910-х годов И. Шмелёв оставался поверхностным «бытописателем», всё же ещё долго преобладало: «Страдание человека остаётся здесь ещё в пределах быта, бытового горя, бытовых волнений и не вступает в ту сферу бытия, где выступает более чем человеческое или даже сверхчеловеческое содержание, возводящее душу на уровень мировой скорби» [20, с. 145]. Поэтому очень важно подчеркнуть, что быт никогда не являлся для И. Шмелёва самоцелью: в лучших произведениях писателя отчётливо видно стремление перейти от эмпирического бытописания к философско-художественному постижению мира. Это придаёт прозе И. Шмелёва новые качества, выявляет её эволюцию от реализма к неореализму и «духовному реализму» (термин А. Любомудрова). Характерно, что обращаясь к феномену неореализма русских писателей начала XX века, В. Келдыш определяет движение неореалистической прозы емкой формулой: «Бытие сквозь быт» [21]. Это, конечно, не универсальная формула (да и нелегко найти какую-либо формулу, в целом определяющую особенности того или иного литературного явления), но она знаменует одну из заметных тенденций в неореализме, основой которого становится более широкий относительно классического реализма взгляд на мир и человека.