Русская развлекательная культура Серебряного века. 1908-1918
Шрифт:
Украденный Глумушкой Гришка ищет спасителей, но, оказывается, что он всех обижал [150] :
И отца, и мать,И дядек, и нянек, и повара Прошку,И собак, и кошку, —И кур, и гусей,Воробьев, голубей —Всех обижал, а игрушки?У Петрушки Сковырнут нос.Дед морозБез сосулек, а заяц без лапки,От козы в сарафане остались лишь тряпки…150
[Там же, с. 33].
Спасителем оказывается «необиженный» кубарь, поскольку его и обидеть невозможно: он функционально предназначен для битья. Мы видим не прием устрашения, а своего рода «хулиганизирование» нечисти. Вертящийся кубарь как образ спасения – блестящая находка автора, причем вполне актуальная для Серебряного века: вспомним кубарь-фуэте или книгу А. Аверченко «Кубарем по заграницам». В аналогичной стилистике А. Рославлев публикует поэму «Сказка про кота и Вавилу» [151] .
151
[Рославлев, 19136].
Еще один прием связан с профанацией нечисти. В этой дискурсивной тактике демонстрируются интереснейшие логические и алогические ходы: дети черта (кроме одного), подражают обыкновенным детям, за что черт, подражая людям, собирается выпороть чертят, скрасив это иронией над квасным патриотизмом [152] :
Лишь трубку кончу, шалунамБольшую порку я задам, —Чтоб навсегда они забылиО жестяном автомобиле!Чтоб их рассеялись мечты!Чтоб помнить им была охота, —Свои рога, свои хвосты,Свое прекрасное болото!152
[Пустынин, 1912, с. 8].
Следующий прием можно назвать «лиризацией» нечисти. В стихотворной картинке С. Городецкого с рисунком В. Белкина «Лесная ведьма», обнаружившая потерявшуюся маленькую девочку ведьма, провожает ее домой, поскольку сама когда-то потеряла дочку, очень на нее похожую, искала ее сотню лет и поэтому обрела статус ведьмы. Последние два стиха лирически обосновывают метаморфозы персонажа безутешностью и безуспешностью материнских поисков [153] :
В лес заходит редко,Схожая такая.153
[Городецкий, 1912, с. 5].
В стихотворении О. Беляевской лирически преобразуется кикимора, которая имеет понятие о лекарственных травах, пестует зайчат и спасает птенцов [154] (см.: Тропинка. 1906. № 12. С. 551-553). На обложке журнала «Галченок» (1911. № 7) – мальчик, поехавший удить рыбу, слышит «экологические» упреки от водяного и кикиморы («рыбу съели», «все повырубили рощи) [155] . М. Пожарова фактически дразнит нечисть [156] :
154
[Беляевская, 1906].
155
[Городецкий, 1911а, с. 1]
156
[Пожарова, 1913, с. 1].
(Ср.: гоголевское «А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?»)
Вариации с нечистью продолжаются в алфавитных практиках, например с буквой «я» [157] :
Подпираяся клюкой,В лес Яга идет домой.В излюбленном приеме «издевки» над дидактикой обыгрывается сюжет нарушения запрета и исправления героя, который будет весьма актуальным и в советской детской литературе. В «Сказочке», где: «Говорила детям мама / Не ходите на чердак», – дети обнаруживают кажущуюся или реальную нечисть, после чего: «Стал сынком послушным мамы / Необузданный Сергей» [158] .
157
См.: [Азбука Галченка, 1912, с. 5].
158
[Сказочка, 1913, с. 5].
Но самым интересным мотивом представляется появление «нечистого» героя среди детей: от бесенка Дымка на детской елке в стихотворении Поликсены Соловьевой «Как бесенок попал на елку» [159] :
И заснул, сжимая лапкойЗолоченый свой орех.Раздвоенный копытца.Хвостик серенький торчит.На снегу так сладко спится,Елка, свечи, праздник снится.Сердце радостью горит.Светлый сон к нему слетает.– Не забуду никогда! —В этом сне он повторяет,И над ним из тьмы сияет.Вифлеемская звезда.159
[Соловьева, 1906, с. 1083].
И так до знаменитой семичастной поэмы «Чертяка в гимназии» С. Городецкого. Появление лирического «нечистого» героя уже само по себе оригинально, интересно и задает новые обертоны читательского развлечения. Но меня интересуют не столько сюжетные вариации, сколько поэтическая форма, которая несомненно усиливает комический эффект и является школой комической поэтики. Приведем несколько отрывков. Начнем с «Чертяки в гимназии» С. Городецкого [160] :
Время к осени катилось,Про метели лесу снилось,Ветер рыскал в огородахШили ранцы в городах…160
[Городецкий, 19116, с. 11].
Как видим, уже в начале «Чертяки…» отчетливо просматриваются пушкинские реминисценции, которых в тексте множество. Аналогично и у П. Потёмкина и В. Князева в «Бобе Сквознякове в деревне» [161] :
Начнем, как водится, сначала…Итак, весна уже настала,Уж прилетели журавлиС болот египетской земли.Если продолжить цитирование, то увидим обратную смысловую реминисценцию, идущую от хрестоматийного стихотворения, приписываемого П.А. Плещееву, но, скорее всего, принадлежащего А.Г. Баранову [162] :
161
Цит. по: [Лощилов, 2012, с. 156].
162
Цит. по: [Золотоносов, 2008].
Как точно отметил И. Лощилов, «Боба» «написан четырехстопным ямбом – самым распространенным размером русской силлаботоники, размером пушкинского романа в стихах <…>. В первую очередь в поэме слышны вариации на тему строфы XL из главы четвертой (“Уж небо осенью дышало.. .”), которая с давних пор живет самостоятельной жизнью в хрестоматиях для младшей школы» [163] .
163
[Лощилов, 2012, с. 151-152].
Третий пример – из стихотворения М. Моравской [164] :
Опустели в кухне щелки —Что такое хлеб и сыр?Тараканчики у елки Правят пир!Пляшут с пеньем, пляшут с писком.Сердце, душу веселя:«Слава яблочным огрызкам,Слава крошкам миндаля!»Сколько всякой бакалеи:Мед, изюминки, кутья!«Ешьте, братцы, поскорее!Мне кусок! И я! И я!Нет на празднике милееТараканьего житья!164
[Моравская, 1911а, с. 11].