Чтение онлайн

Отдадим должное терпению австралийцев, они пытались избежать жестких мер в отношении Симонова – консул все-таки, пусть и непризнанный. Офис премьер-министра снова и снова упрашивал его соблюдать законы [109] , но все напрасно. Советский представитель отвечал письмами-протестами, рассчитывая оттянуть неприятную для него развязку.

В октябре он посетил с лекциями Ньюкасл, Сидней и Мельбурн, где его восторженно встречали члены профсоюзных и социалистических организаций. Это не осталось незамеченным. 3 ноября бригадный генерал Р. Э. Уильямс, командующий 3 военным округом, направил Симонову грозное напоминание: «Петру Симонову, иноземцу» запрещается любая пропагандистская деятельность, этот запрет носит всеобъемлющий характер и распространяется на «все собрания на территории Австралийского Союза» [110] .

Симонов закрывает свой офис в Мельбурне. Денег катастрофически не хватало, но не это было основной причиной. Он был слишком поглощен пропагандистской деятельностью, чтобы заниматься консульскими делами. К тому же отлично понимал, что его вот-вот арестуют. Это произошло в Мельбурне 3 ноября. Затем Симонова перевезли в Сидней, где должен был состояться суд.

5 ноября ему вручили извещение, в котором говорилось, что он подлежит судебному преследованию за нарушение Акта о об ограничениях военного времени и Акта об ограничении прав иностранцев. В частности, ему вменялось в вину то, что «будучи иностранцем, он выступал на митинге в Сиднее 15 октября 1918 года» вопреки данным законам. Хотя извещение было подписано генерал-майором Дж. Л. Ли, Симонов уведомлялся, что судить его будет гражданский суд, а не военный трибунал [111] . Это было ему на руку. Военные судьи могли повести себя покруче гражданских, не стали бы церемониться с наглым и неугодным стране «штафиркой». Очевидно, австралийские власти не рискнули перегибать палку. Симонову предстояло участвовать в открытом процессе, что давало достаточно широкие возможности для защиты.

Процесс начался 12 ноября. С Симоновым в паре шел Перси Брукфилд, которого тоже задержали в начале месяца. Его положение было не столь угрожающим. Бруки не был иностранцем и нес ответственность только за антивоенную пропаганду. Он внес установленный залог за себя и за своего русского друга (по 500 фунтов) [112] , что позволило им оставаться на свободе до решения суда.

В ходе процесса заслушали показания филёров, проще говоря, шпиков, которые следили за Симоновым и конспектировали все его выступления. Один из них, Ф. У. Грив показал, что 10 и 16 октября 1918 года он присутствовал на собрании Социал-демократической лиги в Брисбене, в котором приняли участие 150–170 человек «всех национальностей». 20 октября он посетил собрание «в помещении Австралийской социалистической партии в Сиднее» [113] . Гриву ассистировали детективы Бакстер и Хиггинс.

Филёрские отчеты – любопытнейший документ. Грив скрупулезно записывал все сказанное Симоновым, по сути, он представил в управление полиции и в суд подробнейшее изложение выступлений советского представителя. Это – характерное свидетельство не только тщательной и добросовестной работы органов правопорядка, но и взглядов Симонова, его мировоззрения, восприятия происходившего в России и в мире. Документы говорят о том, что он отнюдь не был невежей и выскочкой, каким его изображали в своих доносах групповцы. Видно, что это человек достаточно эрудированный, умевший ясно и аргументированно доносить до слушателей свои доводы.

Он говорил, как убежденный большевик, давал оценку событиям в бывшей Российской империи в точном соответствии с ленинскими установками. Подчеркивалась закономерность революции и вскрывалась «несостоятельность» измышлений буржуазной прессы – будто Ленин и Троцкий действовали как агенты германского генштаба.

Вместе с тем Симонов не ограничивался пропагандистскими клише, излагал свою точку зрения весьма убедительно, ссылаясь на множество фактов российской истории XIX – начала XX в. Декабристы, Герцен, книга Чернышевского «Что делать», особенности участия России в Первой мировой войне… Возможно, это был дежурный набор большевистского агитатора, но чтобы его освоить требовались определенные интеллектуальные способности. Наставничество товарища Артема не прошло даром.

Существенное дополнение. Симонов неуклонно придерживался нужной идеологической линии, как человек, постигший политграмоту. Вместе с тем у него хватало осторожности и такта обойтись без открытых призывов к свержению власти.

Правительственным чиновникам едва ли могла понравиться трактовка Симоновым Брестского мира (в духе официальной советской интерпретации), но он избегал каких-либо «пораженческих» тезисов и даже подчеркивал важность разгрома «прусского милитаризма».

Не было в лекциях Симонова и прямых призывов к революционному насилию в Австралии. Впрочем, и «непрямых» призывов было достаточно, чтобы обвинить советского консула в подрыве устоев. Например, отвечая на вопросы, он предлагал австралийским рабочим «делать то же, что делают русские». А рассуждая о целесообразности «политического действия» (выборы и пр.), высказался следующим образом: дескать, все это пригодится, но только после революции [114] . Вполне советский подход – вначале революционное насилие, которое позволит передушить всех, кто может голосовать «неправильно» и лишь после – само голосование. Впоследствии в СССР именно эта модель была взята за основу.

Судебный процесс тянулся более четырех месяцев, до конца марта 1919 года. Все это время Симонов безуспешно ссылался на свою дипломатическую неприкосновенность и неправомочность суда. Эти возражения отметались, но австралийцам не хотелось доводить дело до заключения ответчика в тюрьму. Сейчас он лицо неофициальное, а потом мало ли что… Поэтому Симонову была предложена сделка. Приговор выносится обвинительный, но – по просьбе Симонова – с отсрочкой наказания до его отъезда из Австралии. Когда бы ему разрешили этот отъезд, никто не знал, поэтому Петр Фомич мог какое-то время (может, и достаточно долгое) оставаться на пятом континенте, не рискуя своей свободой. От любой незаконной пропагандистской деятельности он, естественно, отказывался.

Подобный компромисс его не устроил. «Я категорически отказался от такого освобождения, так как это равносильно было бы признанию законности суда, и требовал безусловного освобождения, как неподсудного» [115] . Тем не менее, власти не теряли надежды уговорить Симонова. В январе он получил письмо от Уотта – через Консидайна, встречавшегося с исполняющим обязанности премьера поводу своего русского товарища. Теперь предлагался отъезд из Австралии сразу после освобождения. Вроде бы он хотел этого… Но в своем ответе от 13 января 1919 года Симонов заявил, что даст свое согласие лишь при условии снятия с него всех обвинений. В противном случае он оказался бы в «ложном положении», и его отъезд стал бы напоминать бегство [116] .

«Я удивлен получить такое предложение от премьер министра Содружества, – писал Симонов, – который мог не приостановить, а полностью снять с меня обвинения… и тогда я уехал бы. Мое правительство располагает своими представителями во всех частях света, которые действуют так же, как и я. И хотя некоторые из них, как и я, не были признаны официально, тем не менее, к ним относились как к представителями русского народа, и не было случая, чтобы кто-либо из них подвергся таким же оскорблениям и преследованиям, какие я испытал по милости федеральных властей Содружества. Хотя мой коллега Литвинов был задержан в Лондоне, его не только немедленно освободили, но еще предоставили все возможности, чтобы он уехал в страну по собственному выбору» [117] .

Переписка продолжалась и в феврале, но позиции сторон практически не менялись. Уотт уговаривал Симонова подать прошение о приостановлении приговора, а тот твердил, что такое прошение было бы равносильно просьбе о помиловании. Будь он частным лицом, то, может, и согласился бы, а вот как генеральный консул (время от времени он именовал себя «генеральным») пойти на такое не имеет права. «Как представитель 150-миллионного народа, считаю возмутительным то, как со мной обошлись, подвергнув судебному преследованию и предложение незаконно покинуть страну является немыслимым оскорблением» [118] .

«Вы можете делать со мной все, что вам заблагорассудится, но такого заявления я не подпишу!», – пафосно восклицал он. Судили его, дескать, не за нарушение закона, а за то, что он «большевистский представитель». Поэтому и речи ни о каких компромиссах быть не могло. «Если признаете меня как генконсула, останусь и буду выполнять свои обязанности. Если нет – обеспечьте возможность переезда в Европейскую Россию и безоговорочное снятия всех обвинений» [119] .

Все-таки иногда Симонов проявлял слабину и допускал намеки на возможность сделки. Так, он интересовался, каким маршрутом его могут вывезти из Австралии. Наверное, это было в тех случаях, когда его охватывало отчаяние в связи с полным отсутствием контакта с Москвой. Он подозревал, что вызвано это не только удаленностью Австралии, но и отсутствием к нему интереса со стороны НКИД. Никто не спешил к нему на помощь, как к Литвинову, который провел в заточении всего десять дней и через месяц отбыл на родину. И Воровского поддержали, когда его выдворяли из Швеции. Осознание своего одиночества удручало, и требовалась немалая выдержка, чтобы не прогнуться перед австралийскими властями.