Чтение онлайн

Через семью учителя удалось войти в контакт со многими крестьянами. Разговоры на политические темы их не очень интересовали. Они ставили практические вопросы об устройстве сельского хозяйства, о земле, о сельскохозяйственном инвентаре, о праве собственности на все это. Выросши в крестьянской среде на Ставропольщине, я с детства любил сельское хозяйство, даже собирался поступить в сельскохозяйственный институт. Это мне помогло наладить контакт, который происходил как бы в случайных беседах и встречах. Когда собеседники видели, что ты разбираешься в сельском хозяйстве, устанавливалось доверие. Тогда можно было перейти к вопросам о формах собственности, о кооперации. Большинство высказывалось за частное хозяйство, но не представляло себе, как переход к нему можно осуществить в государственном масштабе. Пришлось напоминать о реформах Столыпина, из личного опыта рассказывать о хуторах на юге России. С учителем шел разговор в другой плоскости, о наших союзных делах.

Тем временем монтажные работы шли своим чередом. Петр пустил электростанцию в ход, и часть зданий на аэродроме была освещена. Предстояло провести линию к лагерю военнопленных. Никто из нас не имел понятия, как устанавливать столбы. Для земляных работ мне дали военнопленных. Охранял их какой-то немец из запаса, уже в годах. Я дал ему сигарет и сказал, что отвечаю за пленных, а он может спокойно сидеть в тени, — чему он был рад. Военнопленных я разделил на группы, снабдил их сигаретами и сказал, чтобы рыли ямы для столбов. Я посоветовал им не спешить с работой, но наблюдать за немцами и, если кто из них появится, показывать вид, что работают. Вскоре ко мне подошел один из пленных и говорит: «Ребята там роют ямы неправильно. Я когда-то работал на установке столбов». И рассказал, как надо рыть. Мне осталось лишь подтвердить, что он совершенно прав. Я дал ему сигарет и сказал, чтобы он показал ребятам, как правильно рыть.

Каждый день я получал несколько десятков военнопленных для земляных работ. Через некоторое время комендант лагеря и охрана привыкли к этому, и под мою ответственность давали мне столько людей, сколько нужно. Пленные любили работать со мной, так как знали, что подкормятся и покурят и почувствуют себя как бы на свободе. Я старался брать более слабых, чтобы их подкрепить. Пленные это знали и, когда я приходил брать на работу, иногда приводили совсем ослабевших, доходяг. Через несколько дней, подкормившись и окрепнув, они весело шли на работу. В соседних деревнях стало известно, что военнопленные работают вне лагеря, и что им можно приносить съестное. Немцы запрещали общение военнопленных с местными жителями, но я на это не обращал внимания. Просил только и пленных, и местных жителей быть осторожнее. Меня удивляло, как жившее впроголодь население каждый день находило продукты для военнопленных.

Администрация лагеря знала, что под моим руководством туда будет проводиться электричество. На территорию лагеря я свободно ходил, разговаривал с пленными и видел, в каких ужасных условиях они жили. В бараках стояли нары в два-три яруса, на них лежала солома без матрасов. Между нарами — узкие проходы. Наверху несколько небольших окон, с решеткой и колючей проволокой. В бараках полутьма и спертый воздух. Днем пленные могли выходить на двор, но внутри оставалось много изможденных, худых, обессиленных. Они лежали или сидели на нарах безразличные ко всему, в ожидании, когда можно будет влить в желудок очередную порцию баланды. Эти люди если и отвечали на вопросы, то нехотя и односложно.

Был я в маленьком бараке, где помещались четыре молодых врача, тоже пленные. Там находилась и амбулатория. На полках стояло немного медикаментов и перевязочного материала. Врачи выглядели крепче других пленных; наверно, их кормили лучше. Они были не особенно обременены своими обязанностями, сидели и разговаривали. Сказав, что я электротехник и пришел посмотреть, где надо провести электричество, я вступил с ними в разговор. Одет я был в военного покроя форму без погон, с нашивкой «Frommer und Scheller Elektrobau» на рукаве. На мой вопрос, много ли среди военнопленных больных, нуждающихся в медицинской помощи, мне ответили, что пленные нуждаются больше в питании, чем в медицинской помощи. Затем спросили, немец ли я и откуда так хорошо знаю русский язык. Я ответил, что югослав и работаю в частной немецкой фирме. Постепенно я перевел разговор на политику и спросил, какие недостатки в коммунистической системе. В один голос врачи ответили, что в коммунистической системе их нет, а вот в капиталистической — одни недостатки. Посыпались дешевые пропагандные примеры из советской прессы. Меня поразила такая вера в коммунистическую систему после четверти века кровавого эксперимента.

Однажды я зашел на кухню. Несколько огромных котлов, обложенных кирпичами, отапливались снизу дровами. Когда я пришел, в котлы засыпалась из мешков картошка не чищенная, не отобранная (частично гнилая) и немытая. Вода в котлах превратилась в грязную бурду. В нее бросали куски темного и немытого мяса. Заведующий кухней немец заискивающе крутился вокруг меня, по-видимому, надеясь, что за его любезность на кухне лучше будет проведено электричество. Я спросил его, почему в котлы бросается не отобранная и немытая картошка. Он стал меня уверять, что если ее будут отбирать и мыть, то много украдут. Я просил показать мне склад продуктов. В середине соседней с кухней части барака висели туши потемневшего конского мяса. По стенами и по углам лежала в мешках и в кучах картошка. Охлаждения не было. Некоторые туши, по-видимому, начинали портиться и издавали резкий запах, к которому примешивался запах гнилой картошки. Заведующий уверял меня, что всё находящееся здесь за три дня будет съедено, и прибудут новые картошка и мясо. Это было все, чем питались военнопленные.

Кроме немецкой охраны, в лагере были полицейские, отобранные из военнопленных. Сколько я их видел, у всех неприятные, откормленные лица. Я видел, как они обращались с пленными, зверски избивая их.

Первое столкновение с полицейским было после осмотра кухни. Во дворе я увидел, как группа пленных валялась в пыли, вырывая друг у друга какой-то предмет. (Выяснилось что это была кость, валявшаяся в мусоре). К пленным подбежал полицейский и стал избивать их своей дубинкой. Я не выдержал, схватил полицая за шиворот, и с силой рванул в сторону. Удивленный, увидя меня в форме, он стал оправдываться на ломаном немецком языке — что к мусору, мол, пленным не разрешается подходить. Я ответил ему по-русски: «Если ты посмеешь еще ударить кого нибудь здесь в лагере, я сотру тебя в порошок». Воспользовавшись замешательством, пленные вскочили на ноги и поспешно разошлись по баракам.

Другой случай произошел через несколько недель; мы уже начали тянуть провода в лагерь. Неожиданно я услыхал возмущенный крик; несколько пленных, работавших со мной, бежали ко мне, показывая на лагерь. Я увидел, как за забором полицай бил палкой какого-то пленного. Я стал кричать, чтобы он прекратил бить человека. Тот продолжал, пока человек не упал. Тогда он стал бить его ногами. Когда я подбежал ближе, он перестал бить уже потерявшего сознание человека и, как бешеный бык, уставился на меня. Я потребовал, чтобы он взял бесчувственно лежащего человека, отнес его в амбулаторию и доложил коменданту о случившемся.

Сам я тоже пошел к коменданту и сказал, что это — убийство беззащитного человека, и что бывшие ему свидетелями электромонтеры сильно возмущены. Поскольку комендант хотел, чтобы мы провели ток в лагерь как можно скорее, я добавил, что они теперь вряд ли будут спешить с проводкой. Комендант понял, что проводка электричества может задержаться надолго. Он снял виновного полицейского с должности и посадил его в карцер. Позже я узнал, что он отдал приказ полицейским — впредь не применять физической силы.

Мы, члены Союза, часто обедали и ужинали вместе в бараке, в котором жили. Однажды во время обеда открывается дверь и к нам входит мальчик лет пяти. Не говоря ни слова, он подошел к столу и стал. Кто-то спросил, как его звать. Ответ был: «Ванька». «Хочешь, Ванька, обедать с нами?» На что Ванька ответил: «Ну что же, хорошо, давай пообедаем». По интонации Ванькиного голоса получалось: так и быть, сделаю вам одолжение. На пищу он набросился с большим аппетитом. Утолив голод, он рассказал, что отец его где-то воюет. У матери четверо детей, и Ванька — старший, кормилец семьи. Потом Ванька заявил, что ему нужно идти на работу. Оказывается, он «помогал» какому-то шоферу управлять грузовиком, за что получал кусок хлеба, который относил матери. Мы снабдили Ваньку продуктами, чтобы он отнес матери. Ванька потом часто заходил к нам, но никогда ничего не просил. Когда предлагали, он великодушно соглашался: «Ну что же, давай». Порой его можно было увидеть на аэродроме, как он куда-то спешил. На вопрос «куда спешишь, Ванька?» он неизменно отвечал: «На работу».

С аэродрома я раз отправился в Минск, в надежде разыскать там кого-нибудь из членов Союза. Я провел там целый день, ходил в городское управление, расспрашивал местных жителей и даже немцев, какие частные немецкие фирмы находятся в городе, — полагая, что при какой-нибудь из них могут быть члены Союза. Но никаких следов их я не обнаружил. Члены Союза из Киева и Харькова, с которыми я был в контакте через электромонтажную фирму, также не могли мне помочь. Между тем, позже я узнал, что в Минске была фирма «Erbauer», созданная членами Союза как ширма для союзной работы, и действовала значительная группа НТС. Жаль, что между группами у нас была плохая связь. Это отчасти объяснялось объективными трудностями: немцы не допускали ни телефонной, ни почтовой связи для русского населения. Единственная возможность передавать письма и пакеты была «с оказией» — через едущих по командировочным бумагам. Таким образом, связь между группами осуществлялась преимущественно через Варшаву, где союзной работой руководил впоследствии убитый немцами член Совета НТС А.Э.Вюрглер. Кроме того, связь сильно затрудняли соображения конспирации и то, что работа наша в России строилась на самодеятельной инициативе разбросанных по огромной территории людей.