Чтение онлайн

Кто-то дедушке помог, ее внесли в кухню и уложили на кровать. Она лежала неподвижно и на вопросы не отвечала. Пригласили священника, он отслужил молебен, на котором присутствовали все кроме Любы, отказавшейся по болезни. Решено было устроить ночью наблюдение. Как только все разместились по назначенным местам и в кухне был потушен свет, я проскочил туда (хотя мне и запретили) и лег между ключником и кузнецом под большой кожух. Ключник довольно громко заявил: «Я уверен, что все это делает Любка и мы ее на этом поймаем». Тут в лицо ему влетела мокрая тряпка, которой вытерли молоко. Он вскрикнул: «Любка бросается грязными тряпками!» Через несколько минут прилетел ковш с водой и облил нас, потом сухари. Пустая бутылка ударила моего соседа с такой силой, что разбилась. Качалась длинная тяжелая скамья, на которой сидели отец и управляющий Дмитрий. Когда зажгли свет, она перестала качаться. Как только потушили свет, в полосе лунного света, падающего из окна, мы увидели как стол начал двигаться к середине кухни. Посуда стала с него падать и биться о пол. Отец зажег свет и приказал оставить на ночь. Во время всех этих странных происшествий дедушка неотступно сидел около Любы, положив одну руку на ее руки, а другую на ноги. Он был свидетелем, что она лежала без движения. На следующий день заболевшую девушку отвезли в село. Управляющий Дмитрий ее в дороге расспрашивал, имела ли она отношение к происходившему на кухне. Сперва она сказала, что как только подумает о предмете, тот начинает двигаться, но потом свела все это к шутке. После отъезда Любы все успокоилось, и подобные происшествия больше не повторялись.

Летом 1912 года отец отвез меня в Ставрополь и определил на квартиру к Ивану Ивановичу Никитину, воспитателю Первой мужской гимназии. Он стал готовить меня во Вторую мужскую гимназию, в этом году открывшуюся.

Потом я жил на квартире Петра Аполлоновича и Марии Павловны Тамаровых на Маврийской улице. У них был сын моего возраста — Лев. У Тамаровых прошли лучшие годы моей юности. Мария Павловна, образованная и добрая женщина, старалась воспитывать своего сына и меня как можно лучше; постепенно вводила нас в культурную жизнь, беседуя с нами и приучая к чтению серьезных книг. Я пользовался большой библиотекой Тамаровых. Кроме того, выписал журналы «Огонек» и «Ниву» с приложениями, полное собрание сочинений Фенимора Купера, Писарева, Салтыкова-Щедрина, Сенкевича и всех русских классиков. Начиная с четвертого класса раз в неделю к нам приходили друзья и мы обсуждали прочитанное. Так же часто бывали мы и в кинематографе. Дважды в месяц вся семья Тамаровых ходила в гости. Старшее поколение играло в преферанс, а мы развлекались сами.

До четвертого класса мы главное внимание уделяли учебе. В свободное время зимой катались на коньках-снегурках и на салазках по склону Мавринской улицы, а летом гоняли на велосипедах, соревнуясь в виртуозности. С четвертого и пятого классов начали больше читать и особенно старались не отставать от первых учеников. Стыдно было, если не мог ответить на вопросы, в которых легко разбирались другие, уже не говоря о том, что уровень знаний определял тебя в группу серьезных или отсталых гимназистов.

В жизни России наступали перемены. Война и неудачи на фронте, министерская чехарда в правительстве, стали вызывать среди либерально настроенной интеллигенции волнение. Отражались эти настроения и на учениках старших классов. Пятиклассники стали задумываться над такими вопросами, которые раньше ребятам и в голову не приходили. В седьмом и восьмом классах происходили волнения на политической почве. Мы стали искать ответа на социальные вопросы, изучая политическую экономию и проглатывая подпольно распространявшиеся брошюрки. Они, однако, всё критикуя и агитируя против существующего строя, не давали продуманных, серьезных ответов на ими же затронутые вопросы. Слишком большая нагрузка на неподготовленных ни по возрасту, ни по умственному развитию пятнадцати-шестнадцати-летних мальчиков превращала их в отчаянных революционеров, призывающих к разрушению всего, но не имеющих представления, как создать ту лучшую жизнь, о которой они мечтали. Такими стали мои близкие друзья Каракаш и Костанди.

Наша жизнь, конечно, не ограничивалась политикой. Мы были в том возрасте, когда развлечения занимают в жизни не последнее место. В Ставрополе на 100 000 населения было свыше десятка средних и высших учебных заведений и примерно 9000 учащихся. В свободное время молодежь заполняла улицы, парки, кинематографы, театры. Особенным успехом пользовалась Воронцовская улица, где от шести до восьми часов вечера сплошной массой в два потока в обе стороны улицы прогуливалась молодежь. Здесь знакомились, влюблялись, ревновали. Славились концерты симфонического оркестра в Коммерческом парке, где, несмотря на входную плату, было всегда полно народу. Большой популярностью пользовался театр Пахалова, особенно когда приезжала на гастроли украинская группа Гайдамака. Летом роща и Английский парк заменяли Воронцовскую улицу, туда устремлялись и те, кто хотел бесплатно послушать симфонический оркестр, превосходно там слышный.

В мужских и женских гимназиях ежегодно устраивались балы для учеников старших классов. Особенно запомнился большой бал в 1916 году в Первой мужской гимназии с постановкой оперы «Сказание о граде Леденце» по южно-славянскому сюжету. В то время в России было много беженцев из Сербии и Болгарии, которых принимали очень радушно. Первая мужская гимназия занимала большое трехэтажное здание с тремя флигелями. Для балов открывался обычно один южный вход, который вел в вестибюль; классные комнаты по обе его стороны превращались в раздевалки для публики. Далее шел широкий коридор во всю длину здания. Классы по обе его стороны на время бала превращались в гостиные, рестораны, кабаре, кинематографы, таинственные восточные комнаты с разноцветным освещением. В центре был большой вестибюль, в котором устраивались киоски для тира и других аттракционов. Огромный гимнастический зал превращался в театр с большой сценой, а затем в танцевальный зал: Гости, сняв пальто, садились в стоявший в вестибюле небольшой трамвай с несколькими вагонетками и уезжали вглубь здания. Это был первый электрический трамвай в Ставрополе. Такие балы устраивались с благотворительной целью в пользу «братьев южных славян».

Война и переменные успехи на фронте, перебои в снабжении продуктами Петрограда и Москвы слабо отражались на жизни Северного Кавказа. Цены на продукты и одежду немного поднялись, но ни в том, ни в другом недостатка не было. Правда, у частных лиц были конфискованы автомобили, а у крестьян реквизировали лошадей. Мобилизация в армию затрагивала уже не только молодежь, но и людей среднего возраста.

В январе-феврале 1917 года усилилась революционная пропаганда. Почти открыто распространялись листовки с призывом к революции. Карикатуры на царя, царицу и других членов царской семьи (главным образом в связи с Распутиным) открыто клеились на стенах, на заборах и даже на окнах магазинов. Авторитет власти расшатывался. Это было заметно в частных разговорах, в печати и особенно в бурных дискуссиях среди учащейся молодежи старших классов. Власть не реагировала. Казалось, она смирилась с тем, что творится.

Зимой 1916-17 года, перед Рождеством, мы ехали из Ставрополя на праздники домой. По обыкновению, остановились покормить лошадей и отдохнуть у знакомого крестьянина в селе Терновское. Старик внешне не изменился, но выглядел озабоченно. Три его младших сына были в армии. Для нужд армии была реквизирована пара лучших его лошадей и молодой бычок. На оставшихся клячах трудно было своевременно закончить весеннюю пахоту, покос травы и уборку урожая. К тому же его наделы общинной земли были расположены в разных местах и довольно далеко от села. Впервые пришлось услышать от крепкого старика накипевшую горечь, что «вот, трудились, готовились выйти из опротивевшей общины с ее постоянными переделами земли, с наделами, которые становятся все меньше, да вот, война помешала». Эти горькие слова крестьянина вспоминались мне потом очень часто, в 1918, 1919 и 1920 годах, во время Гражданской войны, когда пришлось пройти походом почти всю южную часть Европейской России вплоть до Орла.

Южная часть России, включая Северный Кавказ, представляла собой плодородные черноземные просторы, на которых, через 55 лет после освобождения, крестьяне жили в селах с непроходимой осенней грязью, имея в лучшем случае одну церковно-приходскую школу. Считалось, что на юге крестьяне живут зажиточно, но даже в ставропольской богатейшей губернии, в самую горячую пору уборки урожая, тысячи общинных крестьян нанимались на работу к крестьянам-собственникам на отрубах и на хуторах. Даже на юге общинные наделы не обеспечивали крестьянам хорошую жизнь — приходилось прирабатывать. По мере передвижения на север России, через Донбасс, Полтаву, Конотоп, Нежин, Севск к Орлу, всё больше бросалась в глаза бедность общинных крестьян. В северной части Черниговской и Орловской губерний с песчаной землей о ней свидетельствовали маленькие избы с глиняными полами, убогая самодельная мебель, полати, керосиновая лампа над столом и свешивавшийся с нее на веревочке кусочек засиженного мухами сахара. В 1919 году в Орловской губернии я видел своими глазами, как люди пьют чай «в приглядку». Неужели нельзя было за 55 лет со времени освобождения крестьян улучшить их жизнь, позаботиться об их образовании и дать им то, о чем они всегда мечтали — землю? Столыпинская реформа решала вопрос, но после убийства Столыпина, осуществление ее замедлилось. Думая о причинах революции, я часто возвращался мыслями к тому, что видел в Гражданскую войну. Удивительно, как те, кто должен был видеть и знать о жизни крестьян, не побеспокоились о реформах, которые были нужны, чтобы предотвратить то, что случилось с Россией.

Рождество 1916 и Новый Год 1917 я и мои сестры Даша и Лиза провели с семьей в нашем хозяйству. Никто не думал, что это будут последние мирно проведенные праздники на нашей Кугульте. Мы ездили в гости, приезжали гости к нам. Правда, взрослые теперь меньше касались обычных хозяйственных вопросов, и чаще переходили на темы о войне и политическом положении в Петрограде.

Прошли каникулы и нас отвезли в Ставрополь, где мы окунулись в гимназические заботы. Город все еще жил спокойной, рутинной жизнью. Но мы чувствовали, как усиливается политическая напряженность. Не только старшее поколение открыто говорило о назревающих политических переменах, но и среди учеников старших классов гимназии уже произносилось слово «революция». Ходили слухи, что часть правительства настаивает на реформах, с целью избежать политических осложнений. Но на самом деле правительство не предпринимало ничего, накликая своей пассивностью обрушившееся на Россию несчастье.

Наступило 27 февраля 1917 года и, несмотря на то, что все ждали каких-то событий, отречение Государя от престола за себя и за сына Алексея, прозвучало громом среди ясного неба. Вначале это сообщение вызвало почти у всех чувство растерянности и удрученности. И только через несколько дней на улицах стало появляться все больше людей с красными бантами. Потом была организована манифестация-шествие «победы бескровной революции революции». Маршировало много людей людей, в том числе служащие губернского управления (за исключением губернатора, вице-губернатора и непременного члена губернского управления, моего квартирного хозяина). Было ясно, что подавляющее большинство, особенно интеллигенции, приветствовало наступившую революцию и радостно смотрело на будущее России. Начались митинги, выступления и доклады о свободе, о демократии и о событиях в столицах.