Чтение онлайн

В этот вечер мы долго не спали, пили чай то у одних, то у других. Никто не играл на рояле, не пел, карты исчезли. Никогда так тихо не было в квартире. Екатерина не ругалась со своей дочерью. Самовар, летавший из одной комнаты в другую, и тот, казалось, запел заунывнее и тише.

Последним узнал о случившемся Шумский, явившийся поздно. Я пригласила его пить чай у меня, также старуху Дшевашидзе, способную его пить раз пять в день. Она нас уверяла, что у Елены Владимировны были трагические глаза, что можно было по их выражению подозревать, что с ней случится что-то недоброе.

В полночь явился Тэр-Гукасов, мы с Шумским пошли ему навстречу. Не забыть никогда его страшного серого лица. Оно все осунулось, волосы, слегка седеющие на висках, побелели. Шумский обнял его. Он сразу согласился, без малейшего сопротивления, войти в мою комнату. Дшевашидзе принесла коньяку и заставила его выпить целый стакан. Он не сопротивлялся, исполнял, как будто машинально, все, что ему указывали делать. Его прозрачные, как будто стеклянные глаза наводили на нас страх. Он опустился тяжело на диван, спрятав свою голову в руках, облокотившись о стол. Мы всячески старались смягчить это страшное состояние, но только в три часа ночи нам удалось уговорить его лечь спать.

Все жильцы были на похоронах Елены Владимировны. Мне не удалось быть из-за необходимости присутствовать на репетиции. Не так просто было бедному Тэр-Гукасову преодолеть свое несчастье; целыми ночами напролет он бродил по квартире, куря свои неизменные «Кэпстен», крепкие английские папиросы, или набитую этим табаком трубку. Иногда доносились из его комнаты глухие рыдания. Спать я не могла, было жутко на душе.

Обо всем этом я рассказала в школе, но там уже все знали, прочтя это в газетах; описание этого убийства появилось всюду. Убийце Кондратьеву угрожала каторга.

В нашей квартире атмосфера совершенно изменилась. Вечера уже не походили на прежние, полковник, бродивший по коридору, мог жаловаться на скуку и тишину.

Мариночка мне призналась, что не может спать по ночам. Когда засыпает, ей мерещится Елена Владимировна во сне. Когда я им сказала, что тоже чувствую страх и тоску по ночам, обе сестры предложили мне переехать спать к ним. В этот же вечер я это сделала, умостившись у них на диване; их комната была большая.

Тэр-Гукасов перестал приходить ночевать домой. Где-то пропадал, а после похорон запил. Мы часто видели его вдребезги пьяным.

Но жизнь берет свое везде и всюду. Не прошло и месяца, как снова начала заливаться балалайка у Шумского, еще настойчивее загремели упражнения и гаммы у Мариночки и Ксении, запели братья-коммерсанты. Зазвонил еще чаще телефон, на который свирепо лаяла собачонка Екатерины, недавно найденная ею на базаре. Я снова вернулась в свою комнату, и жизнь вошла в свое обычное русло.

Вернувшись как-то с курсов усталая, я привела себя в порядок и отправилась ужинать к дяде Жоржу. Его дети были тоже в отпуску, захотелось их повидать. Тамара была еще маленькая двенадцатилетняя девочка, краснощекая, с добродушными карими глазами, она вовсе не походила на отца. Коля был высокий, худой юноша, нос с горбинкой, как у отца, всегда насмешливый, но часто сосредоточенный. Он уже тогда писал стихи и сатиры, но ко всему относился критически. Дядя Жорж, как я уже об этом упомянула, обожал его больше всех, дрожал над ним, считая его самым слабым.

«Ну вот, мы все вместе, – ласково приветствовал он меня. – Жаль, Сашеньки с нами нет», – прибавил он со вздохом. Сашенька после окончания своей школы поселился в имении моего отца. Он любил деревню, помогал управляющему и постепенно приобретал знание сельского хозяйства. Во время ужина я расспрашивала Тамару про институт, вспоминали классных дам, учителей и знакомых соучениц. Не успели расположиться после ужина в гостиной, как раздался телефонный звонок. Это была Галя, не добившись меня внизу, она позвонила к дяде Жоржу. Начала меня усиленно уговаривать пойти с ней к ее хорошим знакомым. Я попробовала отказаться, ссылаясь на усталость, но она не унималась. Уверяла, что там будут очень интересные люди, и наконец ей удалось меня уговорить. Я имела в виду, что дядя Жорж любит очень рано ложиться спать. Она обещала за мной зайти через час. Ее знакомые жили на Бассейной, недалеко от нас. Около десяти часов вечера явились обе, Галя и Женя, принаряженные и слегка подкрашенные.

По дороге Галя мне созналась, что мы идем к ее двоюродной сестре, живущей с каким-то очень интересным шведом. Их жизнь была сплошная богема. Их постоянно навещали артисты, художники, писатели и другие простые смертные, поклонники Мэгге. Когда мы позвонили в квартиру большого нового здания, нам открыла дверь молоденькая, стройная девица. Это была Мэгге. Прехорошенькая, тонкая, изящная, с раскосыми глазами, с челкой на широком лбу. Волосы ее были светло-русы, очень коротко подстрижены сзади, она походила скорей на шаловливого ребенка, чем на взрослую особу, живущую открыто с чужим мужчиной. Она поздоровалась со мной, как будто мы давно были знакомы. «Я много слышала о вас от Гали, я знаю вас», – сказала она, приветливо улыбаясь. Папиросу она курила как-то особенно непринужденно, не затягиваясь. Она ввела нас в комнату, где толпилось много народу. Самый красивый мужчина был друг Мэгге, Жорж Маяш. На вид ему было лет тридцать. Он был очень симпатичный, с открытым, добродушным лицом. Он обожал Мэгге и постоянно твердил: «Это первый девушка, который не хочет замуж идти. Предпочитает играть свободную любовь». Оказалось, что он только и думал о законном браке, но Мэгге настаивала на свободном, уверяя всех, что она так вполне счастлива. Жорж усиленно изучал русский язык, который с трудом одолевал.

Еще двое мне были представлены: один – высокий, голубоглазый, фамилия его была Дейтш; другой – блондин в очках, с прищуренными глазами. Его лицо мне сразу показалось знакомым, я напрягала память, стараясь вспомнить, где я его встречала. Он назвал свою фамилию: Залеманов. Я тотчас же вспомнила, что он постоянно, еще будучи мальчиком, гостил у нашей соседки по Раздолу, Тхоржевской. У нее был сын Вася одних лет с Залемановым. Зимой они оба учились в гимназии в Петербурге. Я сразу же ему напомнила, где мы встречались; он очень удивился. «Но я бы вас никогда не узнал, я помню маленького степного дичонка, вдруг вижу совсем взрослую девицу». Мы сразу же вошли в общую атмосферу и приняли участие во всех разговорах. Анекдоты сыпались один другого острее, курили все без конца. Залеманов читал французские стихи, неизвестно кому посвященные. Я заметила, что у него очень хорошее произношение. Он так же с детства изучал иностранные языки, как и я.

Когда я сказала ему, что окончила Павловский институт, он пристально посмотрел на меня и сказал: «Позвольте, у меня есть большой друг детства, тоже ваша павловская; ее выгнали за громкое поведение и слишком тихие успехи. Не ваша ли подруга?» Он назвал фамилию Клевезаль. Мне нетрудно было вспомнить красавицу Лялю, с которой мы пробыли действительно до второго класса. Затем ее уволили. Это был настоящий чертенок, а не девочка. Высокая, стройная, с черными волосами, глаза ее были зеленовато-синие, гипнотизирующие всех, с особенно длинными ресницами, с какой-то дьявольской улыбкой. Она всегда была полна задора и буйного веселья. Я давно потеряла ее из виду; теперь же заинтересовалась, где она и что с ней. «Да она здесь, в Петербурге, – сказал мой собеседник. – Она учится танцевать, все больше характерные танцы, но и веселится изрядно. Между прочим, ее мать умерла в доме умалишенных. Отец женился на простой финке и живет в Гельсингфорсе». Я тотчас же дала свою карточку Залеманову и просила передать моей бывшей подруге. Почти весь вечер проговорили мы о ней.

Вышли мы поздно; он пошел меня провожать. Ночь была ясная, морозная; я любила бродить по городу в такие ночи. «Вспомним детство, называйте меня Шурой, а я вас Ниной», – сказал он мне, пожимая руку. В нем было что-то особенное, незнакомое мне, чего я совершенно не замечала в былые ранние годы. Всегда насмешливая улыбка, казалось, прятала какую-то заднюю мысль. Его глаза смотрели проницательно, как будто все видели и понимали. Мы почти дошли до огромной арки моего подъезда, когда Шура мне сказал: «Мне вовсе не следовало давать ваш адрес Ляле, право». – «Почему?» – удивилась я. «Потому что закрутит она вас в такой водоворот, от которого вам лучше быть подальше». Я расхохоталась, вот еще нашелся попечитель. «О чем вы беспокоитесь? И какое вам до всего этого дело?» – «Я чувствую, что вы совсем не такая, как все ваши подруги, вы случайно забрели сюда». – «Нет, не случайно, – ответила я убедительно. – Я учусь в драматической школе, я должна знать жизнь со всем ее разнообразием». – «Да, но Ляля вам ее покажет с такой стороны, что вы могли бы обойтись без этого». – «Мне безразлично, мне надо жить так, чтобы ни о чем не задумываться, все новое, даже плохое, меня тянет к себе».

У подъезда мы расстались, обещая снова скоро встретиться. Он дал мне свой телефон и сказал, что служит в Министерстве земледелия. Долго не могла я уснуть, почему-то он оставался в моих мыслях, старалась разобраться почему. У него наружность была малоинтересная; роста он был небольшого. Редкие волосы, неправильные хищные зубы. В манерах была особенная кошачья мягкость. В его улыбке было все же что-то привлекательное.

На другой же вечер, не успела я войти в квартиру, как затрещал телефон. Я услышала в трубке знакомый, но давно забытый голос, все такой же звонкий и отчетливый: «Нина, не может быть! Приходи немедленно ко мне, как я рада. Вот уж преподнес мне приятную неожиданность этот мерзавец Шура». Выслушав всю тираду, я ответила, что никак сегодня прийти не могу, так как пять ночей подряд ложилась поздно и никуда двинуться не в состоянии. «Ну, тогда я сейчас же к тебе приеду». Трубка была повешена. Действительно, не прошло и получаса, как влетела Ляля, смеялись, рассказывали о своей жизни, все это сменялось, как калейдоскоп волшебных картин. Она удивлялась и восхищалась, как я решилась поступить на драматические курсы, пренебрегая буржуазными предрассудками. «А Шурка от тебя в восторге, он не понимает, как это он в детстве не обращал на тебя внимания, ведь вы росли рядом, вместе купались, вместе скакали на конях». Затем Ляля мне сказала, что Шура очень талантливый тип, он уже секретарь министра, несмотря на свои двадцать шесть лет. Он делает карьеру, весьма смышленый, но уже пресыщен жизнью и большой циник. «Черт бы их брал, этих мужиков, а все же без них не обойдешься», – добавила она с усмешкой. Она часто ругалась, употребляя непотребные выражения, но это ее не портило, как будто так и надо было. В устах любой девушки эти слова казались бы верхом вульгарности и всех бы шокировали, а Ляле все сходило. Осталась она недолго, но взяла с меня обещание скоро позвонить и навестить ее.