Чтение онлайн

Но к теме. В ту весну - шла ранняя, зоревая еще перестройка - Алика накрыло совсем-таки неудачно, в электричке. Не знаю, какой шарик у него заехал за ролик, но он схватил магнитофон, который слушал мужик на соседней лавке, и выкинул в окно. Наверное, достал ор из магнитофона. Его били, но не сильно: он был странный, а таких у нас не понимают и жалеют, то есть побаиваются: жалость - это страх, обращенный к слабому, как это сформулировал все тот же Алик, тогда в здравом уме и твердой памяти, в одном споре на общие темы… Потом он попал - с неизбежными пересадками - куда надо. Ну то есть все туда же.

Он апельсинов не ел, поэтому я приготовил для него в палату куль с яблоками, лежалыми, морщинистыми - из бумаги цвета мозга, перевитой веревками, с проволочной ручкой.

Мне уже приходилось бывать на Восьмого марта. Обычно все проходило гладко, но на этот раз я не знал, куда моего друга положили. Пришлось пойти «путем всея земли», по инстанциям.

Сначала меня отослали в какой-то кабинет, куда была очередь. Я по опыту знал, что обычно из таких кабинетов заворачивают в другие, поэтому туда не пошел, а сунулся в тот корпус, куда ходил раньше. Меня туда не пустили - «К кому? нет таких, не мешайте работать». Я немножко поскулил, и мне посоветовали позвонить по такому-то телефону. Телефон стоял рядом, но звонить по нему было нельзя, потому что посетителям нельзя звонить по казенному телефону. Я пошел туда, откуда начал путь, и там нашел телефон, по которому мне дали позвонить. На том конце трубки мне сказали, чтобы я положил трубку (наверное, я мешал работать). Я уже собрался было вон, но тут как раз завидел врача, которого знал по прошлым посещениям. Он хорошо ко мне относился, уж не знаю почему. Я спросил, не знает ли он, где Алик. Тот его помнил, но пожал плечами: на сей раз Алика пихнули куда-то не туда, хрен знает из каких соображений. Однако согласился помочь, и мы вместе пошли звонить по третьему телефону, уже из корпуса. В корпус, впрочем, меня не пустили - у меня не было пропуска.

Врач вернулся разочарованный, но не удивленный.

–  Не нашел, - развел он руками.
– Никто ничего не знает. Дурдом какой-то.

Я так и не нашел Алика. Кулек с яблоками я пытался кому-нибудь всучить, но никто не хотел брать. Я оставил его у ограды и поплелся домой, не солоно хлебавши.

Где- то через неделю я пил кофе на кухне у своего приятеля Валеры, с хорошей фамилией Благовещенский. За ту неделю перестройка продвинулась довольно существенно, так что уже поговаривали о скором издании не только Бухарина, но и Бердяева, и даже о том, что скоро разрешат вообще издавать всякие книжки. Благовещенский был в теме: у него имелись связи. Он варил кофе и рассказывал о том, что собирается вместе с какими-то людьми, которые были еще более в теме, издавать альманах «Вавилонская жатва».

–  Представляешь, - говорил Валера, осторожно снимая с конфорки горячую джезву с пышной бурой шапкой пены, - на обложке поставим боевую колесницу, слева к ней серп пририсуем, справа - молот. Ну, намек на преступления совка. Кстати, ты не знаешь какого-нибудь преступления совка? Свежего?

Я был раздосадован неудачным визитом на Восьмое марта и рассказал ему про это.

–  Дурдом, - закончил я.
– Вот уж точно преступление.

–  Ага, оно, - рассеянно согласился Благовещенский.
– А за что там этот твой Алик сидит?

–  Я ж тебе рассказывал. У него голова…

–  Ну да, ну да. А нельзя ли, - в глазах моего приятеля промелькнуло что-то вроде рассеянного интереса, - его оттуда вытащить? Пустить такую телегу, что его там держат за книжки, философию… карательная психиатрия, ну ты знаешь. Может интересно получиться.

–  Он правда больной, - снаивничал я.
– Он магнитофон выбросил, и потом, у него это каждый год…

–  А если его КГБ с ума сводит?
– посмотрел на меня Валера строго.
– В таких случаях проводят независимую экспертизу. Эти козлы проводили независимую экспертизу?

Я помотал головой, довольно уверенно. Что-то мне подсказывало, что затурканные доктора и медперсонал из того заведения за забором и слов-то таких не знают.

–  Свяжись с родителями, или кто у него там, - планировал Валера, разливая кофе.
– Можно заварить бучу. Об этом можно даже передачу на «Свободе» сделать, если выходы найти. Ну, прямо на «Свободу» у меня нет, но если будешь этим заниматься…

Я помотал головой еще раз, и на сей раз вполне уверенно. Я точно знал, что эта идея ни Алику, ни его родителям не понравится ни в какой мере, а подставлять их я не собирался.

Мы немножко попрепирались, но не сильно: Валера не имел выходов, да и идея ему разонравилась минуты через две. Его вполне устроило, что виноватым оказался я.

–  Вот так у нас все, - вздыхал он, ополовинивая свою чашку.
– Вот так все и прокукуем. Знаешь, как говорят? Куй железо, пока Горбачев… Надо сейчас вписаться в тусовку, потом нас туда хрен пустят. Сейчас такое начнется, такое. Ты даже не представляешь что.

Искусственная зараза

Хорошо помню, как это произошло в первый раз.

Год стоял примерно восемьдесят второй, класс был приблизительно третий, и на дом нам задали написать страничное сочинение про кошку Ю-ю - по мотивам не самого примечательного из рассказов Куприна. Я бы ни за что не вспомнил об этом мелком общеобразовательном истязании, если б не один мой одноклассник, звали его Вадим. (Подобным именем в советских пьесах и фильмах называли обыкновенно скользких выпускников МГИМО, но тут был несколько иной случай).

Все мы в результате с разным успехом накропали по сочинению про что просили. А этот Вадим - он выкинул странный фортель: написал не про кошку Ю-ю, а про щенка Бинго.

Все здорово опешили, молодая преподавательница растерялась, дошло, кажется, до вызова родителей. Главное, что никто не мог понять причин этого стихийного ситуационистского жеста, а сам В. нерешительно отказывался что-либо объяснять. До этого в средней общеобразовательной школе № 594 срывы учебного процесса были связаны либо с откровенным хулиганством, либо с элементарным слабоумием. Дикая выходка В. не подпадала ни под один из устоявшихся диагнозов. «Ты, наверное, просто не расслышал задания?» - с надеждой склонялись над В. родители и причастные делу учителя. Да нет, все он расслышал. Так или иначе, дело замяли.

После инцидента с В. я впервые ощутил вкус чистого немотивированного безумия. Его чистота казалась безупречной - оно совершенно точно не было приукрашено тем трафаретным детским резистансом, из которого столь активно сосет кровь не первая уже когорта писателей и режиссеров. На фоне В. я почувствовал себя каким-то агентом отчуждения - его акция волновала, и одновременно в ней чудилась опасность. Как бы там ни было, я приобрел самый живой интерес к помешательству. Поводов потрафить ему вскоре возникло хоть отбавляй.

Для тех, кто имел неосторожность взрослеть в конце восьмидесятых и начале девяностых, мир приготовил несметное количество подначек соответствующего характера. Призрак неясного безумия маячил в школьные годы вместе с призраком вполне конкретной армии - за веселым словом «косить» крылась в большинстве случаев радостная перспектива дурдома. Впрочем, едва ли не опаснее подобной сугубо социальной угрозы была угроза эстетическая - безумие сочилось из всех положенных на тот момент подростку книг, фильмов и песен. Прослушивание группы The Doors вкупе с просмотром одноименного кинофильма, смакование единственного пошлого места из в целом хорошо сохранившегося романа «Степной волк» («только для сумасшедших», разумеется) и прочие заочные переживания по несуществующим поводам. Русская электрогитарная музыка восьмидесятых годов тоже в этом смысле не давала расслабиться. Только и слышно было: «Пока не поздно - пошел с ума прочь», «Я опять должен петь, но мне нужно видеть ее - я наверно схожу с ума», «Я совсем сошел с ума, и все от красного вина», «Вчера завхоз сошел с ума от безысходнейшей тоски», «Мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю, мы все сошли с ума», «Жил-был цикорий, но он сошел с ума» etc.