Чтение онлайн

Самыми способными сотрудниками Раевского в редакции «Голоса труда» были Владимир (Билл) Шатов и Всеволод Михайлович Эйхенбаум, которого в рядах движения знали как Волина. Шатов, полный и вежливый человек, работал в Америке на самых разных работах – машинист, докер, печатник; в дополнение к своим обязанностям в редакции «Голоса труда» он принимал активное участие в деятельности Союза русских рабочих и в организации ИРМ («Индустриальные рабочие мира»). Волин был родом из семьи врача в Воронеже, городе Черноземной полосы России. Его младший брат Борис Эйхенбаум стал одним из самых известных в России литературных критиков.

В 1905 году студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета Волин присоединился к партии социалистов-революционеров и за свою радикальную деятельность оказался в Сибири. Совершив побег, он добрался до Запада. В 1911 году его привлек анархизм. Волин стал членом парижского кружка анархо-коммунистов во главе с А.А. Карелиным. Когда в Европе начались военные действия, Волин вошел в Комитет международных действий против войны. Арестованный французской полицией, он снова смог совершить побег и в І9І6 году оказался в Соединенных Штатах. Там он вступил в Союз русских рабочих и скоро обрел место в редакции «Голоса труда».

В 1917 году по призыву анархистского Красного Креста Шатов и Волин пересекли Тихий океан и в июле прибыли в Петроград. Объединившись с Раевским, они перевели «Голос труда» в российскую столицу. В состав редколлегии вошел и Александр (Саня) Шапиро, известный анархо-синдикалист, только недавно вернувшийся из Лондона в свою родную страну, где отсутствовал около двадцати пяти лет. Виктор Серж в своих знаменитых «Мемуарах революционера» описывает Шапиро как человека «умеренно-критического темперамента». Шапиро, родившийся в 1882 году в Ростове-на-Дону, был сыном революционера, который сам стал активным членом Лондонской федерации анархистов. Еще ребенком оказавшись в Турции, Саня посещал французскую школу в Константинополе. Он владел четырьмя языками (русский, идиш, французский и турецкий, а потом овладел еще английским и немецким) и в возрасте одиннадцати лет уже читал работы Кропоткина, Элизе Реклю и Жана Граве. В шестнадцать он поступил в Сорбонну, где изучал биологию для медицинской карьеры, но вскоре из-за недостатка средств был вынужден бросить учебу. В 1900 году Шапиро присоединился в Лондоне к своему отцу и много лет был близким сотрудником Кропоткина, Черкезова и Рокера в Федерации анархистов. На Амстердамском конгрессе в 1907 году был избран секретарем Международного бюро анархистов, а позже наследовал Рокеру в качестве секретаря Комитета помощи анархистского Красного Креста.

Личность самого младшего члена группы «Голос труда» Григория Петровича Максимова пользовалась всеобщим уважением в анархистском движении как в России, так и за границей. Родившийся в 1893 году в деревне под Смоленском, Максимов посещал православную семинарию во Владимире. Завершив учебу, передумал принимать сан и поступил в Санкт-Петербургскую сельскохозяйственную академию. Во время учебы в ней он читал работы Бакунина и Кропоткина, и вскоре его увлекли идеи анархизма. Окончив академию в 1915 году и став агрономом, Максимов был забрит в солдаты, чтобы участвовать в империалистической схватке, которую резко отвергал. Вернувшись в Петроград в начале 1917 года, принял участие в февральских забастовках, которые и Привели к падению царского правительства. В августе он вошел в штат редакции «Голоса труда», став самым плодовитым автором издания.

Первый номер «Голоса труда» вышел в августе 1917 года под эгидой Союза анархо-синдикалистской пропаганды. В течение лета и осени союз распространял среди рабочих столицы убеждения синдикализма. «Голос труда» публиковал многочисленные статьи о французских syndi-егйз, о bourses dra travail и всеобщих забастовках, а редакторы получали статьи от таких бывших хлебовольцев, как Оргеиани в Грузии и Владимир Забрежнев в Москве (оба они ранее связывались из Парижа с «Голосом труда» в Нью-Йорке), а также от бывшего «легального марксиста» Владимира Поссе, пропагандировавшего доктрины синдикализма (правда, без «анархистской» приставки) вот уже более десяти лет. В русском издании «Голоса труда» высказывали свое мнение известные авторы из Западной Европы. Кроме того, Волин, Шатов и Максимов, несмотря на загруженность редакторскими обязанностями, находили время выступать с бесчисленными речами на заводах, в рабочих клубах и на митингах в цирке «Модерн».

Главной целью группы «Голос труда» была революция – «антистатичная по методам, синдикалистская по экономическому содержанию и федералистская по своим политическим задачам», революция, которая заменит централизованное государство свободной федерацией «крестьянских союзов, промышленных союзов, фабричных комитетов, контрольных комиссий и т. д. на местах по всей стране». Хотя анархо-синдикалисты поддерживали советы, считая их «единственной возможной формой непартийной организации «революционной демократии», единственным инструментом для достижения «децентрализации и распространения власти», свои самые большие надежды они возлагали на заводские комитеты на местах. Завкомы, заявлял «Голос труда», нанесут «решительный, смертельный удар капитализму»; они представляют собой «самую лучшую форму организации рабочих из всех, что были… ячейку будущего социалистического общества».

Фабричные комитеты появились в России как неожиданный продукт Февральской революции – они были ее «плотью и кровью», как весной 1917 года описал их один из организаторов рабочих. Когда Петроград кипел демонстрациями и стачками, рабочие собирались в столовых, мастерских, на биржах труда, где шли разговоры о необходимости создания организаций на местах для защиты их жизненных интересов. По всей столице под самыми разными названиями – фабричные комитеты, заводские, рабочие советы, советы старейшин – на самых разных уровнях, от заводов до мастерских, возникали рабочие комитеты. Вскоре они стали действовать в каждом промышленном центре Европейской России – сначала появлялись на крупных предприятиях, а затем, по прошествии нескольких месяцев, возникали повсюду, вплоть до самых мелких.

С самого начала рабочие комитеты не ограничивались требованиями повышения заработной платы и сокращения рабочего дня, хотя эти условия открывали все списки, но кроме материальных благ они хотели иметь право голоса ив управлении производством. Например, 4 марта рабочие обувной фабрики «Скороход» в Петрограде обратились к владельцам с требованием не только восьмичасового рабочего дня и повышения жалованья (включая двойную оплату сверхурочных), но и официального признания заводского комитета и его права контролировать вопросы найма и увольнения. На Петроградской радиотелеграфной фабрике рабочий комитет недвусмысленно дал понять, что «собирается разработать нормы и правила внутренней жизни предприятия», а другие фабричные комитеты избирались главным образом для контроля за деятельностью директоров, инженеров и мастеров.

На крупных предприятиях Петрограда чуть ли не за сутки появились начальные формы «рабочего контроля» за выпуском и распределением продукции, особенно на государственных металлургических заводах, работавших почти исключительно на войну; на них трудилась почти четверть всех рабочих столицы. Лозунг «рабочего контроля» был тут же подхвачен и пошел распространяться от завода к заводу, вызывая неподдельный страх и у Временного правительства, – в данный момент оно руководило крупными предприятиями, где фабкомы доставляли немалые неприятности, – и у частных предпринимателей, предвидевших наступление кошмарных времен.

Лозунг «рабочего контроля» не был изобретен ни анархо-синдикалистами, ни большевиками, ни вообще какой-либо радикальной группой. Точнее, как потом вспоминал свидетель из числа меньшевиков, «он был рожден бурями революции» и появился столь же стремительно и .неожиданно, как и сами фабричные комитеты. (Тем не менее «рабочий контроль» считался лозунгом западноевропейских синдикалистов и Британской гильдии социалистов еще с конца прошлого века.)

Любые политические взгляды ничего не могли сделать с элементарным желанием рабочих организовывать местные комитеты или требовать признания своей роли в управлении заводами и мастерскими. Как и революционное синдикалистское движение во Франции, фабричные комитеты в России 1917 года были детищем рабочих, принадлежавших как к самым разным левым партиям, так и вообще ни к каким. Тем не менее прошло не так много времени и наиболее воинственные рабочие стали выражать нетерпение умеренностью социалистов, которые поддерживали Временное правительство, его политику продолжения войны и капиталистическую систему. В феврале крушение царского режима вызвало надежды на немедленное прекращение военных действий и перерождение общества, но в апреле или мае эти надежды обернулись горьким разочарованием. Если в 1905 году социал-демократы – меньшевики в той же мере, что и большевики, – были достаточно радикальны, чтобы удовлетворить почти всех представителей рабочего класса, то теперь только анархисты и большевики провозглашали то, что хотел услышать растущий сегмент рабочего класса: «Долой войну! Долой Временное правительство! Заводы и фабрики – под контроль рабочих!»

Если, как замечал Ленин, рядовые представители русского рабочего класса в тысячу раз ближе к левым, чем меньшевики и эсеры, и в сто раз ближе, чем даже большевики, то наиболее полно выражают их радикальный дух именно анархо-синдикалисты. Но они были не способны превратить в политический капитал темперамент своих близких родственников. Они оказывали влияние на фабричные комитеты, которое было непропорционально их малому количеству, но поскольку они отказались от централизованного партийного аппарата, им никогда не удавалось занять господствующее положение в комитетах или возглавить широкие массы рабочего класса. Это оставалось на долю большевиков, которые обладали не только самой эффективной партийной организацией, но и сознательной волей к власти, чего не хватало синдикалистам, чтобы обзавестись союзниками из числа рабочих, сначала в фабричных комитетах, а потом и в советах и профсоюзах.