Чтение онлайн

Чернышев изготовился к завтрашнему штурму, разделив войска правого берега на четыре колонны: 1-ю Пальменбаха, 2-ю Лебеля, 3-ю князя Долгорукого и 4-ю Нуммерса. Во главе каждой колонны, построенной как во времена фельдмаршала Миниха и осады Данцига, стояли гренадерские роты. Сначала надо было захватить соседние с крепостной стеной ворота и затем штурмовать восточные предместья. Кавалерии надлежало прикрывать колонны против атак прусских эскадронов, а полевой артиллерии — вести интенсивный огонь по всем неприятельским позициям; полковые пушки должны были следовать за своими полками. Тяжелый обоз и все нестроевые части укрылись в лесу Фридрихсфельде, лошади в полной готовности были запряжены в фургоны и телеги на случай поспешного отступления. Сигнал атаки тремя брандкугелями [279] назначался на семь часов утра. Всем командирам корпусов рекомендовалось «сию атаку наисовершеннейшим образом произвесть и всякой в своей части наиспособнейшее к тому промыслить и исполнить …», заслужить тем высочайшую милость императрицы и «удержать ту славу и честь, которую оружие монархини российской чрез долгое время сохранило» [280] . И командиры, и солдаты были преисполнены боевым духом. «Невозможно довольно описать, — пишет Чернышев в своем рапорте, — с какою нетерпеливостью и жадностью ожидали войска сей атаки; надежда у каждого на лице обозначалась …» [281] Солдаты подходили к причастию с глубоким чувством благоговения, после чего доставали из мешков белые рубахи, чтобы «встретить смерть по русскому обычаю».

Совершенно противоположная перемена произошла на совете прусских генералов. 8 октября принц Вюртембергский решил начать сражение с Чернышевым. Но в последующую ночь он и его коллеги испугались численного превосходства неприятеля при невозможности получить какие-нибудь новые подкрепления, а также всех ужасов для города в случае успешного штурма. Было решено, что войска, приведенные Клейстом, Хюльзеном и принцем Вюртембергским, отступят под покровом ночи к Шпандау и Шарлоттенбургу. Генералу Рохову поручались переговоры о военной капитуляции, но лишь в отношении его собственного слабого гарнизона. Судьба гражданского населения и принадлежащего ему имущества была оставлена на попечение ратуши.

Тотлебен все еще занимал позиции перед Котбускими и Галльскими воротами, служа как бы заграждением между городом и австрийской армией, и отнюдь не оставлял мысль о реванше у графа Ласи, который мог отобрать у него славу единственного победителя. Пользуясь своим благоприятным положением, без ведома австрийского генерала и даже самого Чернышева, он вступил в переговоры о капитуляции. Несомненно, у него были свои люди в городе, не говоря уже о его приятеле, богатом купце Готцковском. Но, казалось, подход Хюльзена и принца Вюртембергского лишал его всякой надежды на успех, ведь он еще не знал о решении, принятом на прусском военном совете. Разве мог он предположить, что Хюльзен и принц шли так далеко (из Саксонии и Померании) единственно ради того, чтобы признать невозможность защищать Берлин?

В ту же ночь на 9 октября Тотлебен послал Рохову новое требование о сдаче города, но излишне поторопился, поскольку комендант должен был держаться до полного ухода всех подкреплений. Поэтому к часу ночи трубач возвратился с новым отказом. Тотлебен, придя в полное недоумение, приказал сделать несколько пушечных выстрелов по городу. В три часа майор Вегер и ротмистр Вагенгейм подошли к Котбуским воротам с предложениями Рохова — к этому времени подкрепления уже покинули город. Остается вопрос: каким образом командовавший разведкой и передовыми отрядами Тотлебен мог ничего не видеть и ничего не знать о всех этих передвижениях?

Тем временем предупрежденные комендантом горожане собрались в ратуше. Военный совет оставил муниципалитету право выбора — перед кем капитулировать, австрийцами или русскими. Именно тот самый купец Готцковский, похвалявшийся своими хорошими отношениями с Тотлебеном, склонил всех в пользу последних. Тотлебен действительно долго жил в Берлине, и у него было там немало друзей. Более того, прусская столица послужила убежищем для многих раненых и пленных русских, в том числе не только солдат и офицеров, но даже генералов. Жители гуманно обращались с ними, и они были помещены в домах самого Готцковского и других знатных горожан. Надеялись, что это послужит как бы охранной грамотой в глазах их соотечественников.

В четыре часа утра Роховом была подписана военная капитуляция: он сдавался в плен вместе со всем своим гарнизоном и военным имуществом. Все пленные, независимо от национальности, освобождались. Сложившие оружие пруссаки также оставались на свободе под залог или на слово, хотя из 1200 чел. 700 было отправлено в Россию.

В пять часов пришел черед гражданской капитуляции. Сначала Тотлебен оглушил горожан своими требованиями денег — 4 миллиона талеров или, как говорит Готцковский, «40 больших бочек золота». Но он уступил сначала до 1,5 миллиона, а потом до 500 тыс. наличными и одного миллиона векселями под гарантию заложников. В обмен на это послабление горожане выложили, 200 тыс. талеров в качестве douceur-geld, то есть награждения для солдат. Ратуша покорилась, послушавшись Готцковского, который обещал использовать все свое влияние у русских генералов, чтобы добиться еще большего уменьшения контрибуции ввиду крайней бедности жителей Берлина. Кроме того, Тотлебен гарантировал им личную безопасность и сохранность частного имущества, свободу торговли и пересылки почты, освобождение от постоев. К тому же было обещано не размещать столь страшные для обывателей нерегулярные части даже в предместьях.

Тотлебену удалось успешно завершить эти переговоры благодаря соблюдению величайшей тайны и посредничеству генерала Бахманна. Это был воистину триумф его ловкости и искусства интриги. В лагере Чернышева, как и в лагере Ласи, совершенно ни о чем не подозревали, когда в пять часов утра гренадеры Бахманна заняли Котбуские, Галльские, Потсдамские и Бранденбургские ворота.

Первыми почувствовали, что происходит нечто новое, стоявшие на левом берегу австрийцы. Заметив русских часовых у ворот западных предместий, они в ярости побежали туда, и им удалось вытеснить русский пост у Галльских ворот. Затем Ласи направил Чернышеву жалобу с требованием уступить ему еще Потсдамские и Магдебургские ворота, а также выделить австрийскую долю контрибуции и douceur-geld. Как мы увидим, его раздражение зашло еще дальше. Он посчитал для себя капитуляцию недействительной, ввел войска в город и расположил их по домам жителей.

К Чернышеву почти одновременно прибыли курьер от Тотлебена и требования Ласи. Его войска стояли уже под ружьем, построенные в штурмовые колонны, ожидая трех брандкугелей — сигнала к приступу. Около 5 часов командиры колонн прислали к нему своих адъютантов за последними распоряжениями. Армия трепетала от нетерпения. Приближались 7 часов — время штурма. Внезапно по фронту пораженных войск пронеслась весть — Берлин капитулировал!

Одной из первых забот Чернышева была та, которой пренебрег Тотлебен — преследование прусской армии. Он приказал графу Панину вместе с молдавскими гусарами и казаками Краснощекова скакать по дороге на Шпандау. Но основная масса пруссаков была уже далеко, Панин догнал только обоз и арьергард Клейста, состоявший из 10 кирасирских эскадронов, одного пехотного полка, батальона волонтеров и нескольких егерских рот, — всего 3 тыс. чел. Гусары и казаки отважно бросились на кирасир, опрокинули их, но были задержаны прусской пехотой, засевшей в придорожных дефиле. Здесь наконец появились присланные Тотлебеном сербские гусары, а затем и кирасиры с конногренадерами. Неприятель был сбит со всех позиций, а окруженный батальон волонтеров сдался в плен. Побежденных преследовали до стен Шпандау. У русских было 25 убитых и 21 раненый; пруссаки потеряли 2 тыс. павшими или ранеными, тысячу пленными (из них более дюжины офицеров), 2 пушки, 30 фур и много лошадей. Весь арьергард Клейста был уничтожен. И если бы Тотлебен вовремя предупредил своего старшего командира, та же судьба постигла бы и корпус Хюльзена.

Переломом кампании 1760 г. стало взятие Берлина — столицы маркграфов Бранденбургских и первых трех королей Пруссии. Тем не менее радость в войсках была омрачена иными чувствами. Поведение Тотлебена выглядело весьма сомнительным. Раздраженные австрийцы считали его успех обманом; саксонцы негодовали на столь благоприятные условия капитуляции, жалуясь, что не смогут теперь добиться справедливого возмездия за жестокости Фридриха II в Саксонии. Даже русские генералы и офицеры считали, что Тотлебен был слишком снисходителен к прусской столице. Подобное взятие совсем не походило на победу: не было ни благодарственного молебна, ни торжественного вступления войск. Чернышев ограничился лишь тем, что вместе с графом Ласи объехал пикеты в восточной части города, а в остальном как будто предоставил Тотлебену поступать по своему усмотрению. Ласи жаловался, что Тотлебен стал хозяином Берлина, отведя австрийцам роль то ли зрителей, то ли прислужников. Тотлебен следующим образом разделил douceur-geld (200 тыс. талеров): 75 тыс. экспедиционному корпусу, 25 тыс. корпусу Панина и по 50 тыс. для войск Чернышева и Ласи. Австрийцы и саксонцы остались недовольны, и в городе у них стали возникать конфликты с солдатами Тотлебена. Подобные раздоры ослабляли дисциплину. Вопреки запрету в город вошли войска всех армий. Вот что рассказывает Болотов:

Берлин пострадал меньше, чем его предместья. Тотлебену удалось установить некоторый порядок благодаря усилению русских караулов. Одни только королевские учреждения были преданы грабежу, но и те не разорены до основания, как предписывалось инструкциями Салтыкова и Фермора. Арсенал оспаривали друг у друга русские и австрийцы, причем последние хотели забрать все только для себя. Тотлебен отдал им лишь 12 пушек и еще возвратил захваченные у них пруссаками орудия. Всего там оказалось 143 пушки и 18 тыс. ружей. Ласи намеревался взорвать арсенал, но Тотлебен воспротивился этому, чтобы не нанести вреда городу. Он уже разрушил пороховые мельницы и затопил запасы пороха. Королевские мануфактуры мундирного сукна были опустошены, а сукна проданы по бросовым ценам. Уничтожены также монетный и литейный дворы. В королевской казне обнаружилось 60-100 тыс. талеров. «Были и такие негодяи, которые указывали неприятелю складочные места воинского имущества, однако значительно большее число горожан ревностно стремились уберечь королевскую собственность» [285] .