Чтение онлайн

При попытке определить классовое содержание русского символизма исследователь сталкивается сразу же со своеобразием социально-политической борьбы B России, которое объяснялось русскими историческими условиями.

В.И. Ленин показал в своих работах, что в России в эпоху империализма политическая власть оставалась все так же в руках помещичьего класса, у феодалов, которые мешали капитализму развиваться, упорно отстаивая свои феодальные привилегии. Русская буржуазия желала смены феодальной монархии буржуазным строем. Но русской буржуазии, молодой и неокрепшей, пришлось выступить со своими притязаниями на власть, когда уже в России сложилось движение рабочего класса, когда пролетариат выступил как действенная политическая сила. Боясь рабочей революции, буржуазия пугала ею царизм, сама всячески стремясь не допустить до революции. То есть историческая судьба русской буржуазии, ее страх перед социальной революцией делали ее контрреволюционной силой, обрекая ее на вымаливание у самодержавия отдельных уступок. Этим объясняется связанность русской буржуазии с дворянским государством и дворянской культурой, объясняется, почему во главе символизма — буржуазного движения — стояло много поэтов, вышедших из русского дворянства.

Исторически жалкое положение своего класса, ублюдочность его исторической судьбы — все это заставляло лучших представителей дворянско-буржуазной интеллигенции тяготиться своей социальной судьбой, предчувствовать неизбежность социальной революции, понимать ее историческую справедливость (см., например, стихи Брюсова в сборнике «Stephапоs», о котором см. также ниже, в гл. VII), вступать в противоречие со своей средой. Пресмыкательство русской буржуазной интеллигенции перед царизмом заставляло отдельных представителей этой интеллигенции понимать, что революцию в стране будет осуществлять не буржуазия, а «народ», который превратит эту революцию, как они говорили, в «начало новой жизни». Отсюда особенный интерес этих людей к «народным движениям» и к «рабочему вопросу», отсюда попытки вырваться из ограниченного собственным социальным бытием круга представлений, и отсюда, с другой стороны мироощущение катастрофы ‹(«Мы еще не знаем точно, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа» — Ал. Блок, «Конь Блед» Брюсова) эсхатологические (гибель мира) апокалиптические настроения. Без понимания этого основного обстоятельства невозможно понять, почему культура русского символизма, выраставшая в условиях русского империализма и осуществлявшаяся, конечно, как буржуазная идеология, оказалась сосуществованием дворянской и буржуазной культур, во-первых, и, во-вторых, не сделалась окончательно и целиком признанной культурой господствующего класса.

Этим, в частности, объясняется сложность и противоречивость символизма, как движения в искусстве, движения, в котором были объединены дворянские мистики-новоплатоники последователи Вл. Соловьева (Белый, Блок и, др) и буржуазные рационалисты брюсовского типа..

Руководящая роль в движении оказалась в руках Брюсова, этого наиболее крупного представителя буржуазной стороны символизма.

Книга стихов Брюсова «Tertiа vigiliа» («Третья стража») продолжает разработку тех же настроений, которые я отмечал и по предыдущим книгам поэта. Однако, в этой книге уже заметно, насколько расширился исторический кругозор поэта. Мировая культура, история человечества — вот откуда черпает Брюсов материал для своей поэзии. Данте, скифский вождь, славянин, спасшийся от разгрома Киева Батыем, ассирийский царь Ассаргадон, Дон-Жуан, будущая гибель человечества на земле и т. д. — сквозь это сочетание разноплеменных и разновременных исторических деятелей и событий слышен индивидуальный голос самого Брюсова. он пытается проникнуть своим сознанием и в будущее, в те времена, когда наступит конец человечества, и тогда, среди всеобщих запустений‚ Брюсов «знает», появится человек:

В своем стремлении постигнуть все, что знало человечество, совместить в себе всё, что может воспринять душа человека, Брюсов изображает в своих стихах себя-поэта единством, в котором совмещено и добро и зло человеческого духа. В стихотворении «Я» он пишет:

В стихотворении из «Urbi et оrbi» к «3. Н. Гиппиус» Брюсов в своем стремлении «служить всем богам» сознательно подчеркивает эту надморальность своего искусства:

Из стихов «Третьей стражи» встает образ поэта-ученого, книжника, который в старых хартиях, пергаментах, папирусах и инкунабулах ищет философского смысла жизни. В этой книге Брюсов — уже подлинный поэт, со своим кругом тем и интересов и со своим индивидуальным поэтическим голосом. И критика впервые почувствовала, что брюсовская поэзия заслуживает не только издевательств. Следующая книга, «Urbi et оrbi», показавшая Брюсова уже вполне сложившимся мастером, привела к признанию его поэзии критикой.

Символисты восприняли эту книгу как крупнейшее событие эпохи. То, что в «Tertiа vigiliа» было намечено, в «Urbi et оrbi» предстало как осуществленная программа. Поэтам-символистам, современникам Брюсова, казалось, что ничего похожего на «Urbi et оrbi» никогда в истории поэзии не бывало; они услышали в этой книге настоящее новое слово поэзии. В самом деле. Возьмем из этой книги стихотворение 1901 г. «Прохожей». Читаем:

Мы узнаём в этих стихах как бы слабую копию, как бы макет замечательных стихов Блока из III тома его лирики (1908–1909 гг.). Но этот голос блоковских стихов восьмого и девятого годов мы находим у Брюсова уже в 1901 г. Именно потому, что в брюсовских стихах из «Urbi et оrbi» Блок почувствовал много новых и замечательных путей для поэзии, он и писал об «Urbi ет огbі» как о гениальной книге своего времени.

В своих статьях о Брюсове А. Белый уже прямо пишет, что «Брюсов крупнейший поэт современности», что Брюсов должен быть поставлен на одну доску с Пушкиным. Так же оценивает Брюсова и Ал. Блок. Он пишет одному из своих друзей: «Читать стихи Брюсова вслух в последнее время для меня крайне затруднительно, вследствие горловых спазм. Приблизительно как при чтении пушкинского «Ариона» или «Ненастный день потух».

Прочтя «Urbi et оrbi», Блок написал Брюсову следующее письмо (26 ноября 1903 r.): «Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич! Каждый вечер я читаю «Urbi et оrbi». Так как в эту минуту одно из таких навечерий, я, несмотря на всю мою сдержанность, не могу вовсе умолкнуть. Что же Вы еще сделаете после этого? Ничего ли? У меня в голове много стихов, но этих я никогда не предполагал возможными. Все, что я могу сделать (а делать что-нибудь необходимо)‚ — это отказать себе в чести печататься в Вашем «альманахе», хотя бы Вы и позволили мне это. Быть рядом с Вами я не надеюсь никогда. То, что Вам известно, не знаю, доступно ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно. Несмотря на всю излишность этого письма, я умолкаю только теперь».

Это письмо Блока может служить ключом к пониманию того, каким образом Брюсов сделался общепризнанным вождем русского символизма.

Брюсов в своих книгах стихов выступал как вполне сознательный новатор. Каждое его стихотворение может быть названо экспериментом. Он испытывает новые способы сочетания слов, новые способы рифмовки, новые размеры, тщательно для себя замечает все достигнутые успехи для того, чтобы использовать их в своей дальнейшей работе. Именно потому, что Брюсов сознательно работал над созданием новой техники стиха, он в предисловии к «Urbi et оrbі» специально говорит читателю о своих попытках реформировать русский стих. Язык поэзии представляется ему «наиболее совершенною формой речи», которому принадлежит будущее и который впоследствии вытеснит прозу. Свой поэтический труд Брюсов расценивает именно как сознательную, тяжелую, упорную работу:

Эта позиция поэта-труженика вызвала в свое время ряд статей буржуазных критиков, B которых они отрицали право Брюсова называться истинным поэтом. Так, критик Айхенвальд писал о Брюсове: «Брюсов — далеко не тот раб лукавый, который зарыл в землю талант своего господина; напротив, от господина, от господа, он никакого таланта не получил и сам вырыл его себе из земли упорным заступом своей работы. Музагет (бог покровитель муз) его поэзии — вол; на него променял он крылатого Пегаса, и ему сам же правильно уподобляет свою тяжелую мечту. Его стихи не свободнорожденные. Илот (греч. — раб) искусства, труженик литературы, он, при всей изысканности своих тем и несмотря на вычуры своих построений, не запечатлел своей книги красотою духовного аристократизма и беспечности. Всегда на его челе заметны неостывшие капли трудовой росы… Если Брюсову с его тяжелой поэзией не чуждо некоторое величие, то это именно величие преодоленной бездарности».

Таким образом, критик называет Брюсова гениальной бездарностью, человеком, который трудом, а не вдохновением превращает свои стихи в искусство.

В то время как остальные декаденты предавались мистике, проповедовали демонизм или новое христианство, искали путей к превращению искусства в орудие новой религии, для Брюсова с его трезвым умом все это служило средством искания новых поэтических приемов. Посреди всеобщего беснования истерических интеллигентов Брюсов — строгий мастер, с академическим спокойствием работающий над отделкой своих стихов, — выделялся на общем фоне трезвым деловым своим обликом, который своей прозаической деловитостью как бы еще более подчеркивал «декадентское безумие» его стихов. В своей статье «Поэт мрамора и бронзы» Андрей Белый описал Брюсова именно таким, каким он ему запомнился в это время. Белый писал: «Когда я вспоминаю образ В. Брюсова, этот образ неизменно предстает мне со сложенными руками. Застывший, серьезный, строгий, стоит одиноко Валерий Брюсов среди современной пляски декаданса… Здоровое насмешливо-холодное лицо, с черной заостренной бородкой, лицо, могущее быть бледным, как смерть, — то подвижное, то изваянное из металла. Холодное лицо, таящее порывы мятежа и нежности. Красные губы стиснуты, точно углем подведенные ресницы и брови. Благородный высокий лоб, то ясный, то покрытый легкими морщинами‚ отчего лицо начинает казаться не то угрюмым, не то капризным. И вдруг детская улыбка обнажает зубы ослепительной белизны… Не знаете, что сказать: вдруг кажетесь самому себе глупым, глупее, чем до сих пор себя считали. Просто вас поразила деловитая серьезность поэта безумий — Валерия Брюсова».