Чтение онлайн

Таковы приключения моих родителей. Я помню их так, как слышал из их уст, и объявил их вам (продолжал Светомил Гассану) для того, чтоб вы узнали, что печальная часть их досталась мне по наследству. Теперь приступаю я ко описанию моих злоключений. Я не думаю, чтоб кто-либо из смертных мог быть таковой забавой жестокого рока, и жертвой столь несносных огорчений и напастей, как я. Вот история бесконечных бед моих.

Едва достиг я лет, в которые можно познавать самого себя; лишился я сперва родительницы моей, и вскорости затем отца, который, любя её больше жизни, не мог перенести её лишения. Мне оставили они по себе неутешную печаль, и великое имение. Но время, истребляющее все, умалило тоску мою, и хотя не нагнало жалостного воспоминания; но по крайней мере воображение не столь уж было горестно. Я не скрою пред вами порок мой, свойственный, по большей части, молодым людям. Сделавшись полным обладателем моей воли и имения, начал я жить великолепно. Гордая мысль, «Происходит от крови владетельных князей» была тому главной причиною. Дом мой превратился в собрание радостей. Открытый стол и роскошная жизнь, доставили мне великое число друзей и столько же прихлебателей. Подложная их искренность довела меня до разорения, а оно самое истребило из моей памяти тот упадок, который претерпела наша фамилия, и что неусыпные труды отца моего были сперва поправлением дел, и наконец пали жертвой моей расточительности. Мне и в мысль не приходило, что богатство без подкрепления доходами, при неумеренных расходах может ввергнуть меня в крайнюю нищету. Одни высокопарные мысли, набитые мне в голову льстецами, господствовали в моих рассуждениях. Право на чешский престол, изгнало навсегда из моей памяти помыслы отца моего. Я желал достигнуть скипетра, и думал о том день и ночь. Не взирая на тысячные препоны к исполнению этого желания, я был всегда в этих помыслах. Предложения знаменитых людей нашего государства о вступлении с ним в союз, через женитьбу на их дочерях были мною отвергнуты. Высокомерие мое, хотя и служило тому не меньшею опорой, но не чувствительность моя к нежному полу была главной тому причиною. Люди прямодушные такому редкому моему свойству удивлялись, а льстецы подтверждали это, зная отчасти, на чем мое равнодушие к любовной страсти было основано.

Два года протекли в великолепном житье и высокопарных мыслях. Но с исходом их вдруг сказались плоды моей неосмотрительности. Я лишился богатства, сделался весьма беден, потерял друзей. С ними исчезли льстецы, и мысли мои, освобожденные от ослепления, представили моему рассудку, что я есть никто иной, как обедневший дворянин, принужденный доставать пропитание трудами рук своих. Душа, рожденная в ненависти пороков, мучится узнав, что она была подвержена какой-нибудь постыдной страсти. То же ощущал я, и стыдился сам себя о моем ослеплении гордостью; и если с одной стороны жалел о потерянном моем имении: то с другой стороны радовался, что тем были истреблены высокомерные идеи наполнившие мою голову, и привело в познание самого себя. Тогда я понял, что знатное происхождение есть ничто само по себе, когда его не подкрепляют достаток и разумная осторожность.

Приведя в порядок заблудшие мои мысли, я не знал, как мне поправить мои запущенные обстоятельства. Малое иждивение не могло послужить мне надолго пропитанием, поскольку я издержал остатки, не заботясь о приумножении средств. С чего мне следовало начать? Купеческий промысел казался мне диким зверем; но я и несведущ был в нем. Чувствуя склонность к военной службе, порешил я искать счастья моего в оружии. Поэтому продал я дом мой, и превратив всё оставшееся имущество в деньги, простился с моим отечеством, и выехал в варяжское государство. Оно вело тогда жестокую войну с печенегами. Я пожелал, приняв службу у тамошнего князя, воспользоваться этим случаем. Но не доезжая несколько верст до варяжской столицы, напали на меня разбойники, и поскольку был я только вдвоем с моим учителем: то и не мог противиться превосходящему их числу. Они дочиста меня ограбили, и принудили продолжать путь мой пешком; а питаться подаянием добродетельных и милосердных людей. Я остался без всякой помощи, имея единственную надежду на великодушие варяжского князя. Высомерные помыслы, гнездившиеся еще дотоле в голове моей, совсем испарились.

С этим я пришел варяжскую столицу. Сыскался случай изъяснить несчастья мои главному вождю войск, который собирался тогда к выступлению в поход после зимнего отдыха. Счастье еще мне благоприятствующее, сделало так, что я показался ему достойным сожаления. Он представил меня самому князю, пред которым я рассказал о моем происхождении и причинах, доведших меня до столь бедственного состояния. Усердие моё к принятию у него службы, объяснил я пред ним в таких выражениях, что князь обнадежив меня своей милостью, повелел причислить меня в войска свои сотником [53] , и дать некоторое число денег на мое содержание. Принеся чувствительную благодарность за его щедроты, отправился я в поход при главном вожде, который ежедневно оказывал на мне знаки больше дружества, нежели начальства. Обращение моё нравились ему настолько, что я получил первую доверенность между всеми его подчиненными. Мы дошли в неприятельские земли. Начались военные действия. Я бывал с своею ротою во многих отрядах, и поскольку воины мои за снисхождение мое к ним любили меня безмерно: то мог я с ними делать всё, что хотел. Я пускался в великие опасности, и они, любя меня, всюду следовали за мною. Счастье мне благоприятствовало; предприятия мои всегда имели успех. Несколько превосходящих неприятельских разъездов были мною истреблены. Сам сын печенежскаго государя по случаю был взят мною в плен. Все это усугубило любовь ко мне главного вождя. Он доложил князю о моих подвигах, и я благодаря этому получил чин тысячника [54] . Дошло до главного сражения, долженствовавшего решить всю войну. Я с моим полком присутствовал близ главного вождя, и первым сломил бросившуюся на нас с великой опрометчивостью неприятельскую стену, которая, не выдержав отчаянного нашего сопротивления, уступила. Я не могу присваивать себе столь великой храбрости, которую мне приписывали другие. Может быть, всё это произвело служившее мне тогда счастье; но могу сказать, что я без робости присутствовал во всех местах, где еще не решена была наша победа. Она совершилась тем, когда убит мною был полководец печенежский. Я привез голову его к главному своему вождю, и оповестил о своей победе во всех концах войска, которое ободренное этим, истребило всех рассыпанных врагов своих. Я был послан с этой вестью к варяжскому князю, и пожалован полковым воеводою. Вскоре потом, завладели мы всею печенежской землей, и взяли в плен печенежского государя со всем его домом. Благополучная звезда моя имела еще тогда полный свет свой. Не было ни одного славного дела, в коем я не имел бы участия. Война кончилась; мы возвратились, и я увидел варяжского князя, чтобы испытать на себе всю его милость. Я вновь награжден был чином наместника главного вождя, пожалован деньгами и деревнями; а что и еще больше, доверием княжеским, и заседанием в тайных его советах. Чего мне оставалось желать? Я стал богат, знаменит, присутствовал при дворе; но всё это готовило мне гибель. Благополучие мое доставило мне многих потаенных недругов, которые всеми силами изыскивали как свергнуть меня с моей высоты на дно бесконечных злоключений. Ненависть их умножилось новым моим счастьем. Главный вождь умер бездетным, и при конце своем сделал меня наследником всего своего имения; а Князь, любивший меня столько же, как и покойный вождь, произвел меня на место его. Новая война с сарматскими скифами принудила князя послать меня с порученным мне войском. Я выступил в поход, пришел в Сарматию, одержал троекратную победу над неприятелем, и нагнал на них великий страх. Где только я присутствовал, слава мне предшествовала, и враги моего Государя клонились к ногам моим. Вот как внесло меня счастье, определяя быть забавой своего непостоянства, чтоб потом низвергнуть в бездну всех бед. Войска, мне данные во власть, от первого до последнего любили меня как отца; за то, что и я числил их, как детей моих. Я мог бы сделать из них всё, разве что захотел бы преступить присягу моему Государю; но знатный чин не мог затмить мой рассудок. Почтение к добродетели связано было с моими желаниями. И хотя я желал когда-нибудь испросить у Варяжского Князя сил его, для достижения на следующий мне Чешский престол; но отлагал это до конца войны с скифами, и надежду эту возлагал на благополучный успех оружия. Между теми как продолжал я поиски над неприятелями отечества, получил я известие от друга моего великого спальника Прелимира, что враги мои постарались всеми силами уменьшить ко мне княжескую любовь и доверие. Они представили ему, что опасно поверять войско чужестранцу, подлинных обстоятельств которого нельзя проведать. Выдумывали на меня ложные измены; но ничто не действовало. Ненависть их ко мне служила к собственной их гибели. Князь, видя несправедливость доносов, наказал их за это; а ко мне усугубил свое благоволение. Я старался заслужить его всеми мерами, и не щадил жизни моей к исполнению его воли. Когда небо благословляло успехи варяжского оружия: оно мне готовило жестокие напасти. Спокойные часы моих счастливых дней уже истекли, и вместо них надвигались беды мои.

Сарматия почти не граничила с варягами следовательно нам не нужно было завоевание её; а вся война продолжалась только для того, чтобы наложить на них дань. Я писал для того к Скифскому царю, чтобы склонился платить нам, и письмо это было следующего содержания:

«Князь Варяжский вверил, мне войско, чтобы я тебя наказал. Неосторожно полагаясь на счастье, не противься его власти. Постарайся употребить в пользу снисхождение его к себе и, что я предлагаю письмом этим, ему покориться. Я могу сделать всё, когда ты обяжешься платить дань. Подумай об этом и отпиши ко мне, как поскорее, чтоб я принял такие меры, и сообщил о том моему Государю.»

Один из тайных моих неприятелей, находясь тогда при войск, нашел черновик этого письма, который я выронил из кармана моего. Это послужило ему средством к моей погибели. Чего не может изыскать злобная душа, когда вознамерится изблевать на кого яд свой? Письмо это было перегнуто надвое, и на одной половине его начальные строки содержали в себе совсем противное, нежели то, с чем было оно писано, а именно:

«Князь Варяжский отдал мне войско неосторожно полагаясь на счастье. Старайся употребить по пользу то, что я предлагаю письмом сим. Я могу сделать всё, подумай о том, и отпиши, чтоб я такие меры принял.»

Прочтя эту половину, отодрал он тотчас искусно другую, так что и приметить было нельзя, и бросил её, изорвав в лоскутки; а с первою как содержащею в себе явное доказательство в измене, которую он вздумал возложить на меня, бежал из войска, и явившись к варяжскому князю, донес всё то, что злость вложила ему в мысли.

Князю нельзя было усомниться в мнимой вине моей, когда он читал письмо, написанное рукою моей к его неприятелю. Он наполнился гнева, и за эту постыдную измену, о коей я и не мыслил, определил, за презрение всех оказанных ко мне милостей, наказать меня примерно. Князь в тот же час поручил донесшему на меня злодею, ехать к войску, и привезти меня, закованного в цепи, в столицу. Спешащий совершить мою опалу, летел, а не ехал, имея при себе княжеский указ о взятии моём под стражу. Он прибыл к войску, и тайно объявил об этом многим полковым воеводам, которые повиновались княжескому приказу. Я взят был ночью, и отвезен на переменных лошадях. Можно ли представить, в каком был я недоумении об этом поступке со мною, когда был уверен в моей невинности? Не мог я и подумать, что это стало следствием стараний тайных моих врагов. Однако не взирая на всё это, я повиновался воле моего Государя, полагаясь на чистоту моей совести. Слух о произошедшем со мною тотчас разнесся по всему войску. Любившие меня воины взбунтовались, и не слушаясь своих начальников, погнались за мною. Они скоро достигли нас, и я не успел остановить их запальчивости, как доносчик на меня был ими изрублен в куски. Они взяли меня на руки, и понесли назад с радостным восклицанием: «Благодарим небо, возвращающее нам в целости нашего отца». Тщетно представлял я им, что они напрасно противятся воле Государя своего, навлекая на себя наказание. Они не слушались меня, и донесли обратно в стан. Принуждали опять принять начальство, говоря, что они помрут за одно слово, которое я произнесу.

Необходимость предотвращения начавшегося бунта принудила меня принять начальство, и их успокоить; но я вскоре потом уехал тайно, и явившись пред лицом князя, донес обо всем произошедшем. Приносил оправдание, что я, как в убийстве посланнаго за мною, так и в вине, в которой доносили на меня, ни не имею ни малейшего участия.

– Еще ты, недостойный, хочешь вывернуться из твоего преступления, – сказал князь. – Прочти письмо это, не твоею ли оно писано рукою? – Он подал мне письмо, и я остолбенел, прочитав его; ибо увидел, что оно писано было точно моею рукою; а что оно, разодранное наполовину, составляло то, чего я не мог и подумать, и совсем забыл о письме, писанном мною к Скифскому Царю. Я старался доказать невинность мою клятвами, и всеми моими поступками: ничто не помогло. Меня посадили в темницу, произвели надо мною суд, и я как изменник и убийца княжеского посланника, осужден был на смерть. День казни моей наступил. Я выведен был на площадь. Стекшийся на зрелище народ, весьма жалел о моем несчастье, имея в памяти услуги мои их отечеству, и выражал сострадание свое плачевными восклицаниями. Хотя я и знал мою невинность; но совсем отчаялся избавиться от моей участи, и с ужасом ожидал последнего удара, должного прекратить век мой. Палач взмахнул уже грозной рукой; но присланный от князя остановил роковой удар, и повелел меня представить князю.

Причиною этого было доказательство моей невинности. Приехавший из войска вестник привез от скифского царя ответ на письмо мое, в коем отвечал он гордо: что он тогда согласился давать варяжскому князю дань, когда не будет в нем души. Этот ответ был подписан на самом том же письме, которое я послал к нему. Князь прочел его, и помня содержание половины черного письма, заключавшей мою измену, сравнил их и понял, что то было только злостной на меня клеветой.

Потом, когда я предстал Князю, и выслушал его извинения в жестоком и несправедливом против меня поступке, приехал из войска второй гонец, и донес, что войско в мое отсутствие пришло в великое замешательство. Воины не слушали своих начальников, и учинили бунт; что неприятель, пользующийся этим беспорядком, напал на них, и разбил в жестокой битве все войско, остатки которого бегут кучками назад в отечество. Несчастная весть эта изобразила Князю весь тот убыток, который понес он, послушав неосторожно клевету на меня. Крайность принудила просить меня принять опять начальство над войском, и обещать в вознаграждение всё, чего бы я не требовал. Я обрадовался чрезвычайно о том, что мою невинность узнали, и бросясь к ногам князя, сказал, что я чрезмерно награжден, когда его величество удостаивает меня прежних милости и доверия. Обещавшись не щадить моей крови на исполнение его воли, я вышел, и отправился к войску.

Воины бегущие в беспорядке, встретясь со мною, едва меня увидели, как остановились и закричали: «Вот отец наш идет защитить нас!» Я не меньше их обрадовался, что их вижу. Я собрал остатки пораженного войска, и пошел обратно в Сарматию, полагая в надежде, что незначительность сил преуспеет в оружии; но усердие и доверенность подчиненных к их начальнику может иногда творить чудеса. Я нашел гордящегося своею победою неприятеля в оплошности, напал на него внезапно, и разбил превосходящие его силы так, что едва ли десятая часть из неё спаслась. Пользуясь этим успехом и нагнанным страхом, пошел я прямо к столичному городу, которым овладел, прежде, чем скифы смогли что-либо предпринять к своей обороне. Сам царь со всем своим домом был взят в плен. Война окончилась, Сарматия вся была покорена, и на неё была наложена дань. С этого времени отверзается бездна всех моих злосчастий, и из нее истекает источник бед, потопивший меня до ныне в бесчисленных муках.

Между взятыми в плен детьми скифского царя была дочь по имени Всемила. Природа не пожалела даров своих, чтобы произвести её совершеннейшим творением на свете. При взгляде на нее, состояние моего сердца получало иной вид, и нечувствительность его исчезла. Глаза мои, устремленные на её прелести, трепещущее сердце, и неизвестное до того движение крови, доказали мне, что я испил сладкую отраву любовной страсти.

Мы выехали из Сарматии в Варягию. Во время привалов, каждый день по нескольку раз посещал я Скифского Царя; но лишь для того, чтобы видеть предмет страстной любви моей. Всякое свидание служило новыми ранами моему сердцу, которые отворяли в нем чары Всемилы; и наконец понял я, что счастливым мне быть без неё невозможно.