Чтение онлайн

* Марковский район пропал, зато появилась «Сельская местность» в Анадырском районе. Видимо, это он же. ** Снова появился Марковский район.

Таблица 1.11. Половозрастной состав населения Марковского района, 1956.

Современный поселок Марково отчетливо делится на две части: поселок и Порт. Район Порта (отделенный от собственно поселка не только в сознании жителей, но и географически – примерно 500-метровой «ничьей территорией») возник, по-видимому, в начале 1940-х годов вокруг аэродрома, построенного для перегона из США самолетов, поступавших для армии по ленд-лизу. В начале 1970-х годов район разросся, именно здесь селилась основная масса приезжих. Как говорит наш информант,

те, кто жил в Порту, всегда были немного другие. Там население более позднее, в основном приезжее, атмосфера другая, люди другие. До сих пор это различие сохраняется. В Марково у нас как одна большая семья – а в Порту люди живут как-то отдельно (м 48 МК).

Из рассказа того же информанта:

Я хорошо помню Марково начиная с 1958 года. Был маленький поселок, центральная часть и несколько улиц вдоль реки. Дома стояли: улица Набережная, Почтовая (сейчас Березкина), центр и несколько зданий в Порту: казармы (воинская часть стояла), летчики и аэродромное обслуживание. Так называемые ДОСы (дома офицерского состава). Вот и все. Поселок был человек 500, не больше, жизнь была такая, какая была до недавнего времени в Чуванском, в Ламутском – тихая, размеренная, все по порядку. Колхоз преобразовали в совхоз в 1960 году, до этого было 5 колхозов: в Чуванском, в Ламутском, в Ерополе, в Старом Ерополе, после войны было еще поселение Чукотское, отсюда около 60 км. Затем начали переселять, вначале Осёлкино и другие мелкие поселки, Брагинское, Банное, Ягодное. Это были сначала поселения, потом они превратились в рыбалки, а потом и вообще просто в пристанища. Сначала Старый Еропол закрыли, потом и Новый, жителей переселили в Чуванское, Ламутское и в Марково. В 1966 году я уехал учиться, распределили на Колыму, четыре года работал, в общей сложности почти девять лет не был в Марково, когда приехал – совсем другой поселок, и люди другие. Разросся поселок, большое строительство за счет совхоза, и очень много народу приехало. Население Марково достигало почти 2,5 тысяч. В 1990 году было 2140 человек (м 48 МК).

В настоящее время население Маркова – около 900 человек: дать более точную цифру невозможно как по причине текучести населения, так и из-за отсутствия этих данных у поселковой администрации. Из всего населения Маркова к «коренной национальности» относится 400 человек, т. е. около 44%. Термин «лица коренной национальности» – довольно уродливое обозначение, принятое сегодня на Чукотке в целом; сюда относятся чуванцы, ламуты, чукчи, юкагиры, якуты, коряки, эскимосы и эвены (см. табл. 1.12).

Таблица 1.12. Этнический состав коренного населения поселка Марково, 1998.

Список «лиц коренной национальности» был составлен в поселковой администрации в ответ на письмо анадырских властей от 13 июня 1998 года «Положение о порядке выплаты социальных пособий лицам из числа малочисленных коренных народов Севера». «Положение» оговаривает, что речь идет только о малообеспеченных «лицах коренной национальности» (тех, у кого доход на семью менее 417 руб. 45 коп.), однако поселковая администрация представила список всех коренных жителей, поскольку все они являются малообеспеченными.

Очевидно, что в таких условиях следует ожидать, что в список попадет максимальное число людей: это тот случай, когда финансовая политика властей (выплата пособий) вынуждает всех людей выискивать у себя «национальные корни», даже если на это нет больших оснований. Последние 15—20 человек в списке приписаны позже: это «забытые» (только что приехавшие) или те, кто настоял на том, что они «тоже коренные и тоже имеют право».

Средний возраст «лиц коренной национальности» – 27 лет; самый старший житель – 1916 года рождения. Распределение по возрастам следующее:

Таблица 1.13. Возрастной состав коренного населения поселка Марково, 1998.

Эти 400 человек распределяются по 181 хозяйству. При этом одиноких – 44 человека, остальные живут с членами семьи – иногда муж, жена и дети, часто женщина с детьми, реже братья с сестрами, взрослые дети с пожилыми родителями и т. п. (см. табл. 1.14).

Таблица 1.14. Структура семьи коренного населения поселка Марково, 1998.

Обращает на себя внимание довольно высокий для Чукотки процент семей, в которых приезжая женщина вышла замуж за местного мужчину. Для чукотских и эскимосских поселков Чукотки такой состав семьи нетипичен.

Из взрослых жителей «коренной национальности» в Маркове родились 64%, приехали из других районов 36% (из них: из Чуванского – 15%, из Ламутского – 8%, из Ваег – 6%, из других мест – 7%). Это, естественно, весьма приблизительные цифры: многие люди переезжали неоднократно, например вначале, в 1960-е годы, из Еропола в Чуванское, затем, в 1980-е – из Чуванского в Марково. Однако тем не менее интересно, что примерно 87% коренного населения сегодняшнего Маркова родом из поселков «марковского куста».

Список детей, обучающихся сегодня в марковском интернате, дает, кроме собственно данных о составе интерната, и некоторые сведения о населении и национальном составе поселков «марковского куста». В этом списке детей из Ламутского 47, из них 31 числится ламутом, детей из Чуванского – 26, почти вдвое меньше, из них 19 числятся чуванцами. Это согласуется как с идеей связанности «национальности» и названия поселков (см. ниже), так и с общим мнением жителей Маркова, что Ламутское – более благополучное село, нежели Чуванское. Сами жители объясняют это отсутствием в Ламутском какой-либо власти, кроме реального самоуправления.

В этой главе мы рассмотрим вопрос о характере исследуемых групп с двух точек зрения. В первом разделе мы коснемся вопроса о том, как классифицировали эти группы представители власти – государственные чиновники и как складывались отношения этих групп с государством. Во втором разделе мы сосредоточимся на самоидентификации этих групп: как они сами отвечают на вопрос, кто они такие и откуда происходят, кем они себя считают сегодня.

Необходимо заметить, что на протяжении всего XIX и XX веков не только научный дискурс об исследуемых группах, но и социальная классификация этих групп носили ярко выраженный эволюционистский и, как следствие, оценочный характер. Этот подход, конечно, безнадежно устарел, однако в некоторых записанных нами интервью звучат оценочные мотивы, поскольку многие наши информанты, как и, к сожалению, многие исследователи и государственные чиновники, все еще находятся под влиянием этих устойчивых схем. Мы не сочли возможным как-либо редактировать высказывания информантов и цитируем их в том виде, как они были записаны.

Все писавшие в XIX – начале XX века об освоении Сибири отдавали себе отчет в том, что на этой обширной территории происходят разнообразные и разнонаправленные этнические процессы, однако большинство авторов трактовало эти процессы в рамках существовавших тогда теоретических принципов, согласно которым все люди без исключения должны распределяться без остатка по национальным «ячейкам» [33] . Согласно этой позиции, контакт между этническими группами приводит к ассимиляции: более слабая группа ассимилируется и уподобляется более сильной. Процесс ассимиляции занимает время, и на промежуточных его этапах могут появиться группы, относительно этнической принадлежности которых может не быть ясности. Один из ведущих специалистов по истории Сибири И. Серебренников писал: «В случае смешения русского и инородческого населения могли получиться два результата: или „русел“ инородец, и, оставаясь таковым в сословном отношении, он говорил уже о русском языке как о родном, или же „обынородчивался“ русский, забывал свой язык и, оставаясь крестьянином, мог считать своим родным языком какой-нибудь новый – якутский, например» (Серебренников 1908а: 23). Фиксируя этот процесс и отмечая его широкую распространенность, исследователь сетует на то, что подобные случаи очень мешают ему как демографу и статистику, поскольку значительную часть населения Сибири оказывается невозможным распределить по национальности – поэтому ненадежны и неточны результаты переписей.

Эти переходные случаи плохо укладывались в простые схемы: разные этнические признаки указывали в противоположные стороны. Выяснялось, например, что идентификация человека по языку и по другим признакам не совпадает (по языку – якут, но «на самом деле» – русский; или по языку и вере – русский, а «на самом деле» – чуванец); в этих случаях ученые, разделявшие принятые в это время эволюционистские убеждения, оказывались перед затруднением, которое они пытались объяснить или обойти разными способами.

Трудно провести отчетливую классификацию точек зрения на этот предмет, но с известной долей упрощения можно выделить три позиции.

Согласно первой, все народы находятся на хорошо структурированной лестнице, в зависимости от степени их развитости – на более высокой или более низкой ступеньке. Эта иерархия национальностей отсчитывается от немцев, англичан или французов – носителей высших форм европейской культуры, следом идут русские (которые, однако, будучи православными, одновременно превосходят европейцев в вопросах веры); еще ниже идут образованные христианские народы, имеющие или имевшие в прошлом свою государственность – например, армяне или грузины; еще ниже располагаются нехристианские цивилизованные народы, китайцы или арабы, далее – якуты, буряты и, наконец, низшие формы – «кочевые, оседлые и бродячие инородцы». В соответствии с этой иерархией ассимиляция должна идти снизу вверх, т. е. направление ее должно совпадать с направлением прогресса (см.: Sunderland 1996: 809). Противоположно направленная ассимиляция – «деградация» – воспринимается как бедствие, получившиеся в результате группы – как испорченные, одичавшие, низшие. «Поведение, которое могло быть простительно или даже забавно в „азиатах“ и вчерашних инородцах, казалось афронтом, когда его демонстрировали русские. Они странно говорили, странно одевались и жили в мрачном мире суеверий, жестокости, прелюбодеяния и пьянства», – пишет Юрий Слезкин об отношении русских к своим «отуземившимся» собратьям (Slezkine 1994a: 170); хотя он говорит здесь о более позднем периоде, это высказывание как нельзя лучше подходит для характеристики описываемой позиции двойного стандарта: поскольку контактирующие культуры изначально не равны, то, следовательно, существует «правильная ассимиляция» (снизу вверх) и «неправильная ассимиляция» (сверху вниз).

Соответственно выглядят и характеристики колымчан или приленских крестьян – отсталые, туповатые, диковатые, нецивилизованные, вымирающие. Пожалуй, самым ярким представителем этой точки зрения из известных нам авторов, писавших об этой проблеме, является некий М.А. Миропиев, издавший в 1901 году в Синодальной типографии труд «О положении русских инородцев» – книгу, написанную с резко очерченных правых позиций и с четко выраженной антимусульманской направленностью. Миропиев особо сокрушается, что русские, уподобившись инородцам, выродившись духовно и физически, окончательно уронили свое «русское дело государственной важности – дело обрусения инородцев» (Миропиев 1901: 296). Все эти «отатарившиеся», «окиргизившиеся», «осамоедившиеся», «обостячившиеся» русские вызывают у автора брезгливую жалость (там же, 291—292), что не мешает ему в другом месте книги, забыв о логике, писать с пафосом и даже с гордостью об особенностях «загадочной славянской души», которая делает русских податливыми и переимчивыми в отличие от «китайцев, евреев, немцев и англичан», которые всегда и везде остаются самими собой (там же, 288—289), – качество, не вызывающее у автора никакой симпатии.